– Толь, скажи честно, почему ты согласился на мне жениться? – спрашиваю шепотом, почти неслышно, потому что с каждым словом сердце болит всё сильнее. Вдруг понимаю, что, возможно, за прошедшие годы я сама себе придумала историю нашей любви и сама в неё поверила. Наивно.
Когда Толя пропал после известия о беременности, я думала, что он меня бросит. Но потом он вернулся, и я обрадовалась. По наивности решила, что он не смог без меня, что осознал свои чувства и хочет быть со мной. Я думала, что любовь восторжествовала, что побег Толика был просто временной растерянностью, и теперь он готов к семейной жизни.
Я знала, что у них с моим отцом были серьёзные разногласия, но даже не подумала, что именно это повлияло на решение Толи и на его согласие заключить брак. И сейчас не могу в это поверить. Папа у меня человек жёсткий, бывший военный, он умеет сказать так, что поджилки трясутся. Но я всегда считала Толю сильным, у него такой характер, который не позволяет поддаваться давлению. Его нельзя заставить.
Я видела, как Толя спокойно противостоит самым страшным и злым людям, как он общается с ними на равных. Да и у него не было никаких слабых мест, за которые можно было бы его зацепить. И если бы даже что-то было, мой папа никогда бы не использовал такие методы. Он мужчина чести, не опустится до шантажа.
На нашей свадьбе Толя был счастливым, радостным, и я была полна надежд. После всех волнений и переживаний я наконец смогла расслабиться. Не обошлось без сложностей, но я верила, что мы справимся. Мы начали строить нашу жизнь. Медовый месяц, поцелуи на рассвете, семейные традиции, маленькие радости, которые казались вечными. Мы с Толей и близнецами стали настоящей семьёй, я была уверена в этом.
Но теперь я растеряна и больше не понимаю, что было правдой, а что ложью. Слова Толи разрушили всё, что я когда-то считала своим счастьем. Как так получилось? Почему я не увидела всего этого раньше?
Муж вздыхает, будто устал от всего и особенно от меня. Он подходит ко мне, его шаги тихие, но уверенные, и я чувствую, как между нами накаляется напряжение.
Он смотрит на меня, и его глаза словно проникают сквозь моё обманчивое спокойствие. Несмотря на переживания, я не могу отвести взгляд.
Внезапно Толя подхватывает меня за талию. Ощущаю на себе его руки, сильные, но холодные. Он поднимает меня, и я не успеваю понять, что происходит, как он резко кидает меня на постель. Как куклу.
Сердце заходится в частом ритме, руки дрожат.
Толя нависает надо мной и смотрит.
Когда он так возвышается, становится особенно заметно, какой он привлекательный и какая у него отменная фигура.
Какой он сильный.
Уже не мой. Чужой.
Хочется завизжать, забиться в угол и отгородиться подушкой, но я не из трусливых. Да и Толя не из тех, кто проявляет свою ярость физически. Он больше мастер грубых слов. И мне сейчас хочется защититься от грубых слов и неприглядной правды, однако подушка в этом не поможет.
Я вижу, как он сжимает челюсть, его губы кривятся в усмешке. Он молчит, но молчание давит сильнее крика. Я жду — сейчас посыплются те самые слова, от которых у меня внутри всё разорвётся.
Толик смотрит очень долго и внимательно, как будто в этот момент решает, что со мной делать. И я предчувствую, что его решение мне не понравится.
Потом он опускается коленом на кровать и наклоняется ближе ко мне. К самым губам.
– Захотел – и женился, – говорит низким, шершавым шёпотом, потом отворачивается и, прихватив одежду, уходит.
Соскакиваю с кровати и иду за ним, потому что так легко он не отделается. Мне нужны ответы.
Мои ступни холодеют от прикосновения к полу, сердце всё ещё грохочет после того, как Толя кинул меня на постель, но я не стану трусить. Если сейчас промолчу — будет поздно.
Толик знал, что я за ним последую, он даже не оборачивается. Включает свет на кухне, и мы оба жмуримся. Жёлтый свет обнажает усталость на его лице, под глазами тени, но взгляд всё равно колючий.
— Раз уж не дашь мне спать, то свари кофе! — ворчит, садясь за стол. Голос хриплый, злой, как будто это я довела его до крайности, как будто вина за всё случившееся лежит только на мне.
— Сам вари, а мне сделай чай, — отвечаю, копируя его интонацию и эмоции.
Мы смотрим друг на друга с вызовом, и это молчаливое противостояние длится дольше, чем нужно. Внутри меня всё кипит, но я держу лицо.
— Ну что ты так на меня уставилась! — жалуется Толя, морщась, словно я его мучаю одним только взглядом. — Ты же неглупая женщина, учителем хотела быть. Должна и сама всё понимать. Неужели всё надо произносить вслух? А ты ещё обидишься потом, будешь строить из себя невесть что. Уже и так вижу, что у тебя глаза на мокром месте. Давно так живём, и никаких проблем – а теперь тебе вдруг приспичило взбрыкнуть?! – Цокает языком, смотрит на меня с брезгливой неприязнью. – Что, будешь притворяться, что у нас с тобой неземная любовь?
— Нет, — единственное, что удаётся ответить. И в этом «нет» есть всё: и боль, и усталость, и страх, что в будущем станет ещё хуже.
Толя подаётся ко мне, и на мгновение неприязнь на его лице остывает. Черты смягчаются, голос становится почти нежным, от чего внутри только сильнее ломает.
— Соня, слушай, а давай притворимся, что сегодняшнего вечера не было? Будем жить как раньше, без проблем. Мы с тобой молодцы, Сонь, ты и сама это знаешь. Из плохой ситуации, которая была нам не нужна, мы слепили вполне приличную семью. Такое редко получается, а мы с тобой справились. Так зачем ломать, а?
Его слова звучат, как подкуп. Он говорит о «мы», но я отчётливо слышу за этим «я». Он предлагает сделку: забыть правду ради удобства, ради видимости нормальной семьи. А мне в этот момент так тяжело дышать, будто воздух в кухне загустел и не хочет проникать в лёгкие.
Мы смотрим друг на друга.
Толя будто ждёт, что я сорвусь, закричу, брошу в него что-нибудь. Но я не реагирую на его слова. Чувствую, как холод внутри меня становится крепче, и этот ледяной кокон — единственное, что удерживает меня от того, чтобы рухнуть.
Спорить с его точкой зрения нет смысла, хотя, может, и хочется сказать, что работу с девяти до пяти проклятой не назовёшь, и что он починил что-то дома только один раз, когда у меня сломалось зарядное устройство для телефона. И то не починил, а купил мне новое. Хотя про мусор – это правда. Толик спец по мусору, потому что самой мне не справиться. Руки у меня две, и детей тоже двое. А мусора мно-о-ого.
Да что уж тут говорить…
Оказывается, Толику очень трудно и неприятно постоянно выносить мусор, после этого ему нужен «нормальный» мужской отдых.
Сочувствую. Бедняга.
На самом деле, мне не смешно. И вообще, я еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Скорее всего, от досады. От обиды на саму себя, потому что позволила себе так легко поверить в глянцевую картинку, в этот уютный, придуманный мир, где у нас с Толей семья, дети, любовь. Я позволила себе играть в счастливую жену, как в театре, где зрителей нет, но роль надо исполнять до конца. И я исполняла — со всеми улыбками, ужинами, слаженной бытовой хореографией, как будто это и есть жизнь. И всё это время я не замечала, что он смотрит на меня иначе. Не как на любимую, не как на единственную, а как на обузу, на долг, который нельзя не выполнить, иначе придётся оправдываться и стыдиться самого себя.
Я с самого начала не заметила или предпочла не заметить, что Толя женился на мне вовсе не потому, что захотел. Не потому, что собирался по-настоящему быть мужем и отцом, разделять со мной радости и беды. А потому, что боялся осуждения и гнева моего отца, который подлил масла в огонь. И теперь Толя живет так, будто ежедневно совершает подвиг. Считает себя героем — человеком, который пожертвовал собой ради нас. Ради меня, ради детей. И именно поэтому он уверен, что ему нужны поблажки: выходные с друзьями, отпуска без семьи, долгие вечера вне дома. Ему необходимы, как он думает, «нормальные мужские радости», чтобы уравновесить то бремя, которое он несёт. А я всё это время живу у него под боком и ни о чём не догадываюсь. Слепая наивность. Глупая вера в то, что раз мы вместе, значит, мы любим друг друга.
Вот поэтому и досадно. Вроде как живешь жизнью, которую считаешь счастливой и интересной, радуешься мелочам, строишь планы, — а потом раз, оглянешься и обнаруживаешь, что за тобой чистый лист. Пустота, пустые годы. Потому что ты сама всё придумала.
И теперь что? Придется вспомнить, кто я такая без иллюзии, которая держала меня всё это время.
Наверное, так и надо было жить с самого начала. Но что уж теперь… Дальше придётся идти без Толи, без обмана. И, может быть, именно сейчас, в этой пустоте, когда нет ничего, кроме боли и разочарования, начинается настоящая жизнь. Та, где я больше не боюсь правды. Та, где я не притворяюсь. Та, где я — это я.
– Что молчишь? – спрашивает он с осуждением. – Знаешь же, что я говорю правду. Мы с тобой оба пытаемся сделать что-то приемлемое из патовой ситуации, и у нас получается, но это не значит, что мы счастливы и хотим этого. Не притворяйся, что это так.
– Я не притворяюсь. Я счастлива. Была.
– Ну а я – нет. – Фыркает и отворачивается. – Может, и к лучшему, что мы поговорили об этом, чтобы не было иллюзий.
– Да, в этом ты прав. Значит, у тебя другая женщина?
– Сказал же, что нет. Ничего постоянного я не завожу и вообще не собирался заводить, если бы не… случилось. Но иногда мне надо отдохнуть, оттянуться. Ощутить себя нормальным мужиком, который живёт в своё удовольствие. Я хорошо провёл время, а теперь вернулся домой. Теперь всё снова как всегда, никаких сбоев. Завтра поедем куда скажешь, будем делать что надо для детей. Белка в колесе продолжается. Так что ничего не изменилось, Соня. Не для нас с тобой. Дай мне номер, с которого тебе отправили видеозапись, и я разберусь. И впредь буду меньше трепаться, раз рядом такие люди.
Говорит тяжело, устало, мрачно.
Вот он какой, герой, несёт своё пожизненное наказание как олимпийский факел. И обычно не жалуется на Сизифов труд, а тут вдруг невмоготу стало, вот и высказался, а кто-то записал.
– Пойдём спать, Сонь! Всё равно молчишь, как будто язык проглотила. На правду не обижаются.
– А я и не обижаюсь. Правда – это хорошо. Правда делает тебя сильной.
Толя поднимается. Смачно потягивается, собираясь вернуться в постель. Смотрит на меня с насмешкой, через плечо.
– Ну и что ты собираешься делать с этой твоей новой силой?
– Не собираюсь, а уже делаю. Прошу тебя собрать твои вещи и уехать, — говорю тихо, ровно, но тем не менее твёрдо. — К друзьям, к подругам, в гостиницу… Мне всё равно куда.
– Так, значит. Не слабо ты заговорила. Не ожидал я такого от тебя, Соня. Я, между прочим, вам с детьми оплачиваю неплохую жизнь. У вас есть крыша над головой, и это не абы какая халупа, а нормальная квартира, где всё устроено для удобства. Вы не голодаете, холодильник всегда полный. Ты нигде не работаешь, не таскаешься на холоде и в маршрутках, не стоишь в очередях с утра до ночи. И при этом вы хорошо живете, спокойно, без нужды. Я на тебя когда-нибудь руку поднимал? Нет. Когда-нибудь тебе угрожал? Нет. Все делаю, о чем ты просишь: покупаю, что нужно, чиню, стараюсь быть рядом когда надо. Провожу время с детьми, хоть и устаю после работы. Ты в романы свои бабские посмотри: я ж классический хороший муж! Не пьющий особо, не бьющий. И при этом все мужики врут. Все! И притворяются, строят из себя невесть что с жёнами. А я — нет. В кои-то веки нашелся мужик, который говорит жене правду. И что я за это получаю? Ты меня выгоняешь. Правильно делают друзья, которые изменяют по-тихому. Живут для себя, крутят романы, но возвращаются домой с улыбкой, и все довольны. А я вот решил быть честным, а выходит, зря. Бесполезное это дело — говорить правду. Только себе хуже будет.
Толя забывает, что его поймали на видео, так что и он тоже изменял и обманывал меня по-тихому, но это не главное.
Самое страшное, что в его словах есть доля правды. Я, конечно, в шоке, до глубины, до дрожи внутри, но при этом не могу не признать — он действительно не пытался юлить, выкручиваться, уходить от прямого ответа. Даже сейчас, когда все рушится, когда ему выгоднее было бы замолчать, он говорит правду. Только вот что мне делать с этой правдой-то? Как её носить в себе? Куда её засунуть, если она жжёт меня изнутри?
У нас маленькие дети, оба такие активные, что за ними и днём, и ночью нужен глаз да глаз. Буквально круглыми сутками нужно следить: только отвернешься — уже что-то тащат, куда-то лезут, спорят, требуют внимания. Как на работу идти с такими? Ещё рано. Да и сердце моё не пускает: хочется самой их растить, быть рядом, слышать их смех, а не отдавать их чужим людям. Мне казалось, что и Толик тоже этого хотел. Что мы были в этом заодно.
Да что уж теперь вспоминать, что было раньше, когда он клялся, что семья для него на первом месте. Все это закончилось, рассыпалось, как песок сквозь пальцы.
Теперь уже не уверена, говорил ли он это, или я сама придумала.
Делаю глубокий вздох. Собираю волю в кулак, потому что иначе не выдержу. Честно скажу, это непросто. Внутри все рвётся, сердце кровит, душа ноет так, что кажется, вот-вот задохнусь. Но при этом я не хочу скандалов, истерик, криков на весь дом. Я не хочу, чтобы дети запомнили наши ссоры. Хочу разобраться без брани, честно, открыто, с уважением к моим детям.
– Толя, попытайся меня услышать. Теперь, когда я знаю правду, больше не могу продолжать наши отношения. Мосты сожжены. Я подам на развод в ближайшее время. Я бы хотела остаться с детьми в этой квартире. Они привыкли к этому дому, к этим стенам, к своему двору. У них здесь друзья, качели, будущая школа за углом. Хотелось бы сохранить для них хоть какое-то ощущение стабильности. Однако, конечно же, я готова обсудить с тобой варианты. Мне важно, чтобы мальчики не чувствовали себя лишенными отца, как бы ни сложилось между нами с тобой.
В глазах Толи мелькает что-то странное, возможно, испуг. Может, тень сожаления. Кажется, он боится моего спокойствия, ему странно, что я не кричу, не бью посуду, не цепляюсь за него с упрёками, а наоборот — уверена в собственных действиях. Ему было бы проще отбиваться от слез и истерик, а с этим внезапным спокойствием он ничего сделать не может. Оно сильнее его, сильнее его слов и оправданий.
– Я никуда сейчас не пойду, Соня. Сейчас середина ночи. Если настаиваешь, то я лягу на диване, а утром мы снова поговорим на свежие головы. Вот увидишь, когда ты всё обдумаешь, когда перестанешь истерить, поймёшь, что... Нет смысла ничего менять. Дети никуда не денутся. Квартира у нас одна, и я не собираюсь съезжать. А куда ты подашься с детьми? Вот именно что никуда. Без меня ты ничто, у тебя ничего нет и не предвидится. Так чего трепыхаться, если я не гоню? Наш брак работает. Работает. Работает.
Повторяет это несколько раз, будто заклинание, будто если произнести слово трижды, оно станет правдой.
– Работает? – спрашиваю с язвительной усмешкой.
Не собиралась спорить с мужем без толку, но не сдержалась. Уж слишком меня разозлили его слова.
– Ты спишь со мной и с другими женщинами одновременно и оправдываешься тем, что с ними у тебя только мимолетные отношения, которые якобы ничего не значат. Как будто измена перестает быть изменой, если у неё нет продолжения. Ты считаешь себя вправе спать с другими и говорить о нас с детьми всякие гадости, потому что тебя, бедного-несчастного, заставили на мне жениться. И это ты называешь нормальными отношениями, которые нам следует продолжать?
Он не слушает. Отмахивается от меня, будто я муха, надоевшая жужжанием. Зевает, потягивается.
– Слушай, Сонь, мы ни до чего сейчас не договоримся. Я пошел спать.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"После развода. Для нас уже поздно", Саша Аверина ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.