Три вопроса перед сном. Мы спим спиной друг к другу уже четыре года.
Это не война. Это тишина. Такая плотная, что её можно резать ножом. Мы встаём, завтракаем, работаем, ужинаем, смотрим телевизор и ложимся. И всё это — почти не касаясь друг друга. Ни взглядом, ни словом, ни рукой.
Дети привыкли. Я привыкла. Муж, кажется, тоже.
Мы не ссоримся. Ссоры — это про эмоции, про кипение, про жизнь. А у нас — болото. Тёплое, спокойное, безопасное. Но болото.
Всё изменил психолог.
Я пошла с сыном. Он замкнулся после того, как расстался с девушкой. Сидел в комнате, слушал грустную музыку, почти не ел. Я думала: у него проблема. А оказалось — у нас.
Мы сидели в кабинете: сын на кушетке, я на стуле. Психолог разговаривала с ним, а я смотрела в окно и думала о том, что ужин не приготовлен. И вдруг сын сказал:
— Мама с папой тоже молчат. Всё время. Они как будто есть, но их нет.
Я замерла. Психолог посмотрела на меня. Внимательно, без осуждения.
— Это правда? — спросила она.
Я хотела возразить. Сказать, что мы просто устаём, что работа, что дети, что быт. Но вместо этого я расплакалась.
Впервые за много лет.
Психолог дала мне салфетки и подождала, пока я успокоюсь. Потом сказала:
— Каждый вечер перед сном задавайте мужу три вопроса. Не про детей, не про деньги. Про него. И слушайте. Без советов, без критики, без желания исправить. Просто слушайте.
— И это поможет? — спросила я сквозь слёзы.
— Нет. — Она улыбнулась.
— Но вы снова начнёте слышать друг друга. А это уже половина пути.
Вечером я лежала и смотрела в потолок. Муж читал новости в телефоне, отвернувшись к стене.
Я набрала воздуха.
— Что сегодня тебя удивило? — спросила я.
Тишина. Я думала, он не услышал.
— Что? — переспросил он, не поворачиваясь.
— Что тебя удивило сегодня? Ну, за день.
Он помолчал. Потом пожал плечами:
— Ничего.
— Понятно — сказала я.
— Спокойной ночи.
— Спокойной.
На следующий вечер я спросила снова:
— Что сегодня тебя удивило?
Он вздохнул.
— Ты опять?
— Просто ответь.
Он задумался. Я видела, как напряглась спина.
— Кофе в столовой был горячее обычного — сказал он вдруг.
— Удивил.
Я засмеялась. Не потому что было смешно, а потому что он ответил.
Он повернулся. Посмотрел на меня удивлённо.
— Ты чего?
— Ничего. Просто спасибо.
— За кофе?
— За то, что ответил.
Он хмыкнул и отвернулся. Но я заметила — уголки губ дрогнули.
На третий день я спросила:
— Что сегодня было хорошего?
Он молчал долго. Потом сказал:
— Ничего особенного. Обед был вкусный.
— Что именно?
— Котлеты. Как у мамы.
Я улыбнулась в темноте.
На четвёртый:
— Кто тебя сегодня порадовал?
— Сын. Спросил, как у меня дела. Редко спрашивает.
— И как у тебя дела?
— Нормально.
Мы замолчали. Но это молчание было другим. Тоньше, что ли.
Через неделю я спросила:
— О чём ты мечтал в двадцать лет?
Он замер. Я почувствовала, как напряглось его тело.
— В двадцать?
— Да.
— Стать фотографом — сказал он тихо.
— Я даже в училище хотел поступать. А отец сказал: Хлеб будет? И я пошёл в бухгалтеры.
— Жалеешь?
— Иногда. Когда вижу закат. Или когда свет падает красиво. Достаю телефон, снимаю. А потом удаляю. Стыдно.
— Почему стыдно?
— Потому что поздно. Потому что несерьёзно. Потому что взрослый мужик с телефоном, глупо.
Я молчала. Смотрела в его спину и вдруг поняла, что не знала этого. Четырнадцать лет вместе — и не знала.
На следующий день я купила фотоаппарат. Простой зеркальный, бэушный, с одним объективом. Денег было не очень, но я нашла.
Вечером я поставила коробку на его тумбочку.
— Это тебе — сказала.
Он сел на кровати, включил свет. Посмотрел на коробку, потом на меня.
— Ты чего?
— Открой.
Он открыл. Долго смотрел. Потом поднял глаза. И вдруг обнял меня. Крепко. Так, что я забыла, как дышать.
— С ума сошла? — прошептал он куда-то в плечо.
— Наверное — ответила я.
— Но ты снимай. И не удаляй.
Он не отпускал меня очень долго.
Через месяц он уехал на выходные один.
— Куда? — спросила я.
— Сам не знаю. Просто поеду, куда глаза глядят. С фотоаппаратом.
— Езжай.
Он вернулся в воскресенье вечером. Уставший, замерзший, но с какими-то другими глазами. Светлыми.
— Ну как? — спросила я.
Вместо ответа он протянул альбом. Обычный, купленный в канцтоварах, с плотными листами.
Я открыла.
Туман над рекой. Чёрно-белый, густой, как молоко.
Старик на лавочке. Спина, газета, голуби.
Дорога, уходящая в лес.
Моя спина у окна. Я сижу в кресле, за окном сумерки, и вся картинка такая тёплая. Домашняя. Любимая.
Я переворачивала страницы и чувствовала, как комок растёт в горле.
— Это я? — спросила я.
— Ты — ответил он.
— Ты часто сидишь так. Не знаешь, что я смотрю. А я смотрю.
Последняя страница. Фотография пустая — просто небо, облака, свет. И надпись от руки:
Я снова вижу мир. Потому что ты спросила.
Я закрыла альбом. Посмотрела на него.
— Ты плачешь? — спросил он.
— Нет — ответила я.
— Просто свет в глаза попал.
Он улыбнулся. Обнял.
— Дурочка.
— Сам дурак.
Мы стояли посреди комнаты и обнимались. Впервые за четыре года — не по привычке, не потому что так надо. А потому что хотелось.
Вечером, лёжа в постели, я спросила:
— Что сегодня было хорошего?
Он повернулся ко мне. Посмотрел в глаза.
— Ты — ответил он.
— Ты была хорошего. Всё время.
Я взяла его руку. Просто взяла и сжала.
— Знаешь — сказала я, — а я ведь боялась.
— Чего?
— Что уже поздно. Что мы разучились. Что эти четыре года спиной к спине — навсегда.
— Я тоже боялся — ответил он.
— А потом ты спросила про кофе.
— Про кофе?
— Ну да. Про то, что удивило. Я тогда подумал: она спрашивает. Значит, ей не всё равно. Значит, ещё есть.
Я молчала. Смотрела в потолок. Он сжимал мою руку.
— А знаешь, что я понял за этот месяц? — спросил он.
— Что?
— Любовь после тридцати пяти — это не страсть. Это когда ты выбираешь одного и того же человека каждый вечер. Даже если он спит спиной. Даже если обои на стене уже не новые. Даже если кажется, что всё кончилось.
— И что, кончилось?
— Нет — он повернулся и поцеловал меня в висок.
— Начинается.
Прошло полгода.
Фотоаппарат теперь лежит на тумбочке. Он снимает всё подряд — закаты, детей, меня, чашку с утренним кофе. Иногда показывает, иногда прячет. Но я знаю: он больше не удаляет.
Мы не стали жить как в двадцать пять. Не бегаем босиком по росе и не целуемся в лифте. Но перед сном я всё так же спрашиваю:
— Что сегодня было хорошего?
И он отвечает.
Про погоду, про вкусный обед, про сына, который вдруг обнял без повода, про то, как солнце светило в окно. Иногда — про меня. Про то, как я смеялась, как варила кофе, как сидела у окна.
А вчера он сказал:
— Знаешь, что было хорошего? Я проснулся и понял, что не один. Ты была рядом. И это уже хорошо.
Я засмеялась.
— Так мало?
— А много и не надо — ответил он.
— Достаточно того, что есть.
Я подумала. Потом сказала:
— А знаешь, что сегодня удивило меня?
— Что?
— Я смотрела на тебя и думала: а ведь я всё ещё тебя выбираю. Каждый день. Даже когда ты храпишь.
— Я не храплю.
— Храпишь. Но это ничего. Это тоже ты.
Он улыбнулся в темноте.
— Люблю тебя — сказал вдруг.
— За что?
— За вопросы. За то, что не перестала спрашивать.
Я сжала его руку.
— И я тебя. За ответы.
За окном шумел город. Где-то в комнате спали дети. А мы лежали рядом и смотрели в потолок.
Не спиной к спине. Лицом к лицу.
И это было главное.
Рассказы про любовь, читать:
Она удалила все наши фото за 3 года. Я начал собирать доказательства. Рассказ о любви