Почитаем!

Знаете, дорогие, как бывает: жизнь летит, работа, семья, дети, заботы. И кажется, что самое главное — успеть, заработать, сделать. А самое важное — оно всегда откладывается на потом. У меня так было с мамой. Мне 53, ей 82. Мы жили в одном городе, но виделись раз в месяц, по выходным. Я всё собиралась приехать, но то работа, то внуки, то усталость такая, что только лечь. Звонила раз в три дня, и то — быстренько: Мам, как дела? Всё нормально? Есть что? Ну давай, целую. А она обижалась. — Ты обо мне совсем забыла — говорила она в трубку...

Я думала, что наша любовь переживет всё. Но я ошибалась. Есть тайны, которые разрушают даже самые крепкие отношения. И моя — именно такая. Когда Игорь узнал правду, он смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах была не злость. А разочарование. И это было хуже любой ссоры. Мы были вместе семь лет. Из них пять — в браке. Обычная жизнь: работа, дом, мечты о ребенке. Игорь — надежный, заботливый, тот самый "каменный" муж, о котором подруги только вздыхают. Я работала переводчиком на дому...

Я ненавидела её ровно три года, два месяца и четырнадцать дней. С того самого момента, как мы въехали в её двухкомнатную хрущевку, чтобы продать нашу квартиру и купить что-то общее, большое. Свекровь. Нина Петровна. Для мужа — мама, для меня — женщина, которая решила, что я украла её сына. Она поджимала губы, когда я готовила свой борщ (не такой, как у неё). Она тяжело вздыхала, когда мы возвращались поздно. А однажды я нашла её стоящей у нашей двери в три часа ночи — она слушала, о чем мы говорим с мужем...

Я никогда не думала, что стану той самой женой, которая считает чужие деньги в семейном бюджете. Мы всегда жили честно. До вторника. В тот вечер Андрей вернулся поздно. Усталый, с красными глазами. Сказал, что задержался на совещании. Я поверила. Пока не решила погладить его рубашку. В кармане пиджака я нашла конверт. Не письмо, а чек. Из банка. О снятии наличных. Сумма была такой, что у меня похолодели руки — это была половина наших накоплений на квартиру. Мы копили три года. Отказывали себе в отпусках, в новой машине, даже в ремонте...

Три вопроса перед сном. Мы спим спиной друг к другу уже четыре года. Это не война. Это тишина. Такая плотная, что её можно резать ножом. Мы встаём, завтракаем, работаем, ужинаем, смотрим телевизор и ложимся. И всё это — почти не касаясь друг друга. Ни взглядом, ни словом, ни рукой. Дети привыкли. Я привыкла. Муж, кажется, тоже. Мы не ссоримся. Ссоры — это про эмоции, про кипение, про жизнь. А у нас — болото. Тёплое, спокойное, безопасное. Но болото. Всё изменил психолог. Я пошла с сыном. Он замкнулся после того, как расстался с девушкой...

Квартира с чужими стенами. Я сняла эту квартиру за один день. Позвонила по объявлению, приехала, посмотрела и сказала: Беру. Хозяйка удивилась — обычно люди торгуются, задают вопросы, смотрят трубы под раковиной. А я просто хотела, чтобы это кончилось. Поиск, разговоры, выбор. Всё. — Тут ветрено — предупредила женщина. — Близко к заливу. — Хорошо — ответила я. — Пусть ветрено. Она ушла, а я осталась одна в пустой квартире с чужими стенами. Бежевый ремонт, дешёвая мебель, пахнет старыми обоями и чужой жизнью...

Коробка упала с антресоли сама — будто кто-то толкнул её сверху. Пыль взметнулась в солнечном луче, и я чихнула, отмахиваясь рукой. Ну вот, началось, — подумала я. Второй месяц после его ухода, и дом наконец потребовал своего: разберись со мной или уходи. Я не планировала подниматься на чердак. Просто мыла полы в коридоре — механически, как последние шестьдесят дней — и взгляд упал на лестницу. Та самая, по которой он раньше поднимался за старыми инструментами. Теперь лестница вела в никуда. И я пошла туда первой...

Первый звонок раздался в десять вечера. Я смотрела телевизор, пила чай, думала о завтрашнем дне. Обычный вечер обычного человека. Телефон зажужжал на столе, я глянула на экран — и замерла. Там высветился мой собственный номер. Тот самый, который у меня уже десять лет. Который знают мама, сын, муж, подруга Маша и пара коллег. Я смотрела на экран и не понимала. Это глюк? Сбой сети? Новый вид спама? Звонок оборвался. Я выдохнула. — Глупости — сказала я вслух. — Мало ли что бывает. На следующий вечер — ровно в 22:00 — телефон зажужжал снова...

Ты тоже иногда вспоминаешь того, кому сказал нет? Дождь начался внезапно — тот самый мелкий, настырный дождь, от которого не спасают ни зонт, ни спешка. Она свернула в первую попавшуюся арку, чтобы передохнуть, и замерла. За стеклом, размытым каплями, маячила вывеска: Кафе "Садовая". Сердце глухо стукнуло раз — другой — и замерло. Это было невозможно. Здание снесли лет пятнадцать назад. На этом месте должны были стоять офисные башни. А здесь — те же окна в пол, те же кованые фонари у входа, даже вьюнок по стене полз по тому же маршруту, что и раньше...

Запах настиг её ещё в прихожей — сладковатый, с ноткой плесени и старого дерева. Анна сняла пальто, поставила сумку у двери и постояла секунду в тишине. Восемь месяцев назад из этой квартиры уехал сын. Восемь месяцев тишины, нарушаемой только холодильником да собственным дыханием. Она шла на кухню заварить чай, но ноги сами повернули в спальню. Шкаф требовалось разобрать — муж неделю назад упомянул, что собирается повесить новый телевизор на эту стену. Ну, разберём как-нибудь — ответила она тогда, хотя оба понимали: разбирать будет она...

Последнее, что я услышал перед тишиной — был лязг металла и крик пассажира: Смотри! Потом — удар, чёрный провал и ничего. Не абсолютная тишина. Врачи объяснили: звуковые волны достигают ушей, но мозг отказывается их распознавать. Как радио с перебитыми проводами. Я слышу шум — белый, бессмысленный. Но музыку, музыку я потерял навсегда. Мне было тридцать восемь. За плечами — пять лет во главе симфонического оркестра, гастроли по Европе, руки, которые умели вытягивать из музыкантов звук, о котором те сами не подозревали...

Бабушкино письмо лежало на моих коленях, а за окном московский дождь стучал по стеклу. Я только что простилась с последним человеком, который знал меня ребёнком. И вот это — последний подарок от неё: Сонечка, квартира на Тихой улице, дом 17, теперь твоя. Ключи у нотариуса. Но сначала — открой дверь 13-Б. Только не одна. Обещай. Бабушка. Я усмехнулась. Бабушка всегда любила тайны. Но 13-Б? В её доме квартиры шли до двенадцатой. Неделю спустя я стояла перед обшарпанным подъездом старого дома. Ключ скрипнул в замке...