Австрийские силы под командованием эрцгерцога Матиаса ожидали подкреплений, но, узнав о приближении султана Ахмеда, решили дать бой на открытой местности, надеясь на мощь своей тяжелой кавалерии — кирасир.
Битва произошла в долине, где австрийцы заняли господствующие высоты. Ахмед, понимая, что лобовая атака на укрепленные позиции будет самоубийственной, применил тактическую хитрость. Он приказал части армии имитировать беспорядочное отступление.
В этот момент тяжелая османская кавалерия (сипахи) обрушилась на них с флангов, а янычары, внезапно остановив «бегство», встретили рыцарей плотным огнем из мушкетов. Австрийское войско оказалось зажатым в клещи.
Среди обоза противника, который охранялся остатками разбитой австрийской гвардии, находилась молодая женщина. Это была Маргарита Австрийская, родственница одного из влиятельных имперских князей.
Она сопровождала армию, как это иногда практиковалось в европейских дворах, когда знать выезжала наблюдать за «прогулкой» войск, либо следовала за мужем. Увидев бегство своих солдат, она попыталась скрыться, но ее экипаж был окружен османскими всадниками.
Молодая герцогиня, отличавшаяся, по описаниям, золотистыми волосами и голубыми глазами, что было редкостью и диковинкой для Востока, не стала оказывать сопротивления. Она была доставлена в шатер к султану.
Когда пленницу ввели к султану Ахмеду, тот был поражен не столько ее красотой, сколько необычайной смелостью и гордостью. Девушка отказалась встать на колени и смотрела на падишаха без страха, она гордо ответила:
-Я не преклоняю колени перед врагами!
Вместо того чтобы предать ее смерти или отправить в гарем, как того требовали обычаи войны, султан Ахмед поступил неожиданно. Он приказал накрыть стол для пленницы, оказал ей все возможные почести, подобающие ее высокому происхождению, и выделил отдельный шатер с прислугой.
После победы падишах возвратился в Стамбул под радостное ликование народа.
Эметуллах султан встретила своего сына падишаха у себя в покоях с распростертыми объятиями:
-Лев мой, сынок! Слава Аллаху я вновь вижу тебя!
Султан Ахмед обнял мать со словами:
-Валиде, Вашими молитвами мы одержали победу над неверными.
Он встал и тихо прошептал ей:
-Валиде, я привез одну пленницу. Она из знатных кровей. Пусть ее поселят отдельно от всех девушек в гареме и позаботятся о ней.
Эметуллах султан удивилась:
-Пленница?! Хорошо, сынок, я позабочусь обо всем.
Бану Хатун проведя три дня в темнице с Михришах Хатун решила для себя более открыто не враждовать с соперницей. Делать все тихо. Узнав, что приехал падишах, она велела служанкам подать свежую воду, достать лазуритовые бусы, которые он подарил ей прошлой осенью, и надеть тончайший шелк цвета утреннего неба. Пусть видит: она ждала, но не томилась. Она цвела для него.
В двери ее покоев вошла радостная Гульшат, ее служанка:
-Госпожа, мне велели Вам передать, что наш повелитель ожидает Вас.
Бану Хатун поспешила к падишаху.
Она вошла в султанские покои бесшумно. Он стоял у окна.
— Повелитель, — она опустилась в глубокий поклон.
— Подойди.
Голос хриплый, словно он не говорил неделями, а только кричал в бою.
Она поднялась, сделала три шага. Остановилась в касании — так близко, что чувствовала жар его тела.
— Ты ждала? — спросил он, не глядя на нее, все еще в окно.
— Каждую ночь, мой султан.
— Считала дни?
— Считала удары своего сердца. Их было столько же, сколько твоих шагов, уводящих тебя от меня.
Он резко повернулся. В глазах — черные провалы, в глубине которых тлел опасный огонь. Огонь, который мог испепелить, если не знать, как с ним обращаться.
— Там, в походе, я думал о тебе, — сказал он вдруг, и голос его дрогнул. — Когда ветер выл по-шакальи, когда кони замерзали на привалах, когда в шатер врывались враги — я думал: вернусь ли я к твоим рукам?
Бану Хатун шагнула вперед и сама взяла его ладонь. Прижала к своей щеке, закрыла глаза.
— Ты вернулся, — прошептала она. — Ты всегда возвращаешься. Как солнце возвращается после ночи. Как вода возвращается в пересохшее русло.
— Глупая, — выдохнул он, но не отнял руки. — Солнце может сгореть. Вода может уйти в песок навсегда.
— Тогда я высохну и умру, — просто сказала она. — Но пока ты жив — я буду ждать. Пока ты дышишь — я буду дышать с тобой в одном ритме.
Он притянул ее к себе — резко, почти грубо, вжал лицом в грудь. Она слышала, как колотится его сердце — часто, неровно, словно он все еще в бою. Руки его дрожали — впервые за все годы, что она его знала.
— Там было трудно, — глухо сказал он ей в макушку. — Очень трудно. Я убивал, Бану. Много. И видел смерть так близко, что она дышала мне в лицо.
— Тсс, — она гладила его по спине, как ребенка. — Ты здесь. Ты дома. Смерть осталась в степи, ей не войти в эти стены.
— Откуда ты знаешь? — с вызовом спросил он, отстраняясь, заглядывая в лицо.
— Потому что здесь я, — улыбнулась она сквозь слезы, которые наконец позволила себе проронить. — А я жизнь. Твоя жизнь. Разве смерть осмелится войти туда, где я тебя жду?
Он смотрел на нее долго, не мигая. А потом — впервые за многие месяцы — улыбнулся. Устало, но светло.
— Ты даже не спросила о добыче, — хрипло усмехнулся он. — О золоте, землях, пленных.
— Мне нужна только одна добыча, — она коснулась пальцем его губ. — Ты. Живой. Со мной.
— Безумная, — выдохнул он.
— Твоя, — ответила она.
И когда он наклонился к ее губам, за окном, в саду, запел соловей. Так громко, что, наверное, было слышно во всем дворце.
Той ночью падишах не спал. Он не мог сомкнуть глаз — боялся, что если уснет, то проснется снова в шатре, под вой ветра и лязг стали. А Бану Хатун гладила его по голове, перебирала спутанные волосы, шептала что-то ласковое — и медленно, нить за нитью, распутывала узел войны, затянутый в его душе.
А наутро, когда первые лучи солнца упали на подушки, падишах проснулся — и впервые за полгода не потянулся за мечом.
Он потянулся к ней.
И Бану Хатун поняла: она выиграла свое сражение. Самое важное.
Воздух в личных покоях падишаха был тяжелым от ароматов амбры, розового масла и разогретых на жаровне благовоний.
— Тень Аллаха на земле вернулся и принес с собой ветер пустыни, — тихо произнесла она. В ее голосе не было вопроса, была лишь констатация, легкая, как дуновение.
— Бану… — выдохнул улыбаясь падишах
Стража втолкнула пленную девушку в покои валиде Эметуллах султан так грубо, что та упала на колени, больно ударившись о мраморный пол. Руки её были стянуты верёвкой, светлые волосы растрепались, закрывая лицо.
Эметуллах-султан, мать падишаха и повелительница гарема, даже не подняла взгляда от чашечки с кофе. Она сидела на низком диване, облокотившись на расшитые золотом подушки, и только тонкий пальчик поглаживал край фарфоровой чашки.
— Это та самая? — голос её звучал ровно, без интереса.
Джафер ага склонился в поклоне:
— Да, госпожа. Австрийская герцогиня. Взята в плен при штурме крепости. Военачальники сочли, что такой подарок достоин повелителя.
— Подарок, — эхом повторила Эметуллах-султан. — Поднимите её. Дай взглянуть.
Джафер ага дёрнул девушку за плечо, заставляя поднять голову. Та вскинулась с вызовом, синие глаза горели ненавистью — и страхом, который она отчаянно пыталась скрыть.
Валиде чуть прищурилась. Худенькая. Бледная, как луна в полнолуние. Волосы — как пшеница на полях Румелии. Губы дрожат, но зубы стиснуты. Красива той редкой, дикой красотой, какой не сыщешь в отборных одалисках Стамбула.
— Говорить по-нашему умеешь?
Девушка молчала, только смотрела исподлобья.
— Немая?
— Не желаю говорить с варварами!- закричала та на своем языке, рядом стоявшая девушка переводчик все перевела.
Джафер ага дёрнулся было ударить, но валиде султан остановила его лёгким движением пальцев.
— Оставь, — усмехнулась она. — Гордость — это хорошо. Это даже приятно. Падишах любит ломать гордых.
Она поставила чашку и поднялась. Подошла к пленнице близко, так близко, что та отшатнулась, упёрлась спиной в колени Джафера Аги. Эметуллах-султан взяла её за подбородок, повертела голову из стороны в сторону, разглядывая, как лошадь на базаре.
— Кожа тонкая. Волосы чистые, мыла не знали давно, но структура хороша. Глаза… глаза опасные. Такой взгляд способен зажечь огонь даже в остывшем сердце.
Она отпустила лицо девушки и брезгливо вытерла пальцы о край своего платья.
— Грязная. Вшивая. Дорогу сюда в трюме везли, поди?
— В клетке, валиде султан — подсказал верный раб
— В клетке, — задумчиво повторила Эметуллах. — Что ж, достойное начало для той, что родилась во дворце. Как тебя зовут, птичка?
Переводчица перевела пленнице. Девушка молчала, сжимая зубы.
— Имя, — голос валиде стал стальным.
— Маргарита, — выдохнула та.
— Мар-га-ри-та, — по слогам произнесла валиде, словно пробуя слово на вкус. — Слишком длинно. Слишком по-франкски. У нас будешь называться… Махпери. Луноликая. Подходит к твоей бледности.
— Я не хочу нового имени, — прошипела девушка. — Я графиня фон Валленштейн. Мои предки…
— Твои предки сгнили в земле, которую мы завоевали, — оборвала её валиде спокойно. — А ты теперь — рабыня. Имущество повелителя. И от того, как быстро ты это поймёшь, зависит, будешь ли ты спать на шёлке или на соломе в подвале.
Эметуллах султан повернулась к Джаферу Аге:
- Поселить её в комнате рядом с покоями Бану Хатун. Пусть фаворитка присмотрит за новенькой. Приставить служанку, говорить с ней по-нашему, учить языку — И мыло! Три раза в день мыло, пока не отмоете эту европейскую грязь.
— Слушаюсь, валиде султан
— И скажи Бану, что это подарок падишаху. Если начнёт войну — проиграет.
Час спустя Маргариту — теперь Махпери — ввели в маленькую, но чистую комнату. Окно выходило во внутренний двор, стены были покрыты изразцами, на полу лежал ковёр, в углу стояла низкая кровать с ворохом подушек.
— Здесь будешь жить, — буркнул Джафер ага— Вода для омовения будет приходить дважды в день. Одежду получишь завтра. Еду принесут вечером. Веди себя тихо — проживёшь долго.
Он вышел, и дверь щёлкнула засовом.
Девушка осталась одна. Она подошла к окну, коснулась решётки — крепкая, не выломать. За решёткой — кусочек неба, чужого, южного, и верхушки кипарисов.
Герцогиня фон Валленштейн закрыла глаза и впервые за много дней позволила себе заплакать. Беззвучно, чтобы никто не слышал.