Часть цикла «Продолжение классики» на ЯПисатель.рф
Продолжение классики
Творческое продолжение в стиле Александра Сергеевича Пушкина
Германн сидел в Обуховской больнице уже третий месяц. Он не буйствовал, не метался по палате — нет, он был тих, как та самая пиковая дама, что глядела на него с карты в ту последнюю ночь. Только губы его шевелились беспрестанно, и кто приближался к нему, тот слышал одно и то же: «Тройка, семёрка, туз... тройка, семёрка, туз...»
Но однажды утром, в конце октября, когда петербургское небо висело над городом, как мокрая серая тряпка, Германн вдруг замолчал. Сиделка Аграфена, женщина крупная, привыкшая к безумцам, как иной привыкает к дождю, заметила это не сразу. Лишь когда тишина в палате сделалась совершенною и неестественною, она подошла к больному и увидела, что глаза его, прежде мутные и неподвижные, теперь блестели странным, осмысленным блеском.
— Который час? — спросил Германн голосом хриплым, но внятным.
Аграфена от неожиданности выронила чулок, который вязала.
— Батюшки-светы! Да вы никак в себя пришли?
— Который час? — повторил Германн с тою холодною настойчивостью, которая была некогда отличительною чертою его характера.
— Да десятый, барин, десятый час утра.
Германн медленно поднялся с постели, подошёл к окну и долго смотрел на серый больничный двор, где голые деревья стояли, как скелеты в анатомическом театре. Он молчал. Аграфена, не зная, что делать, побежала за доктором.
Доктор Мюллер, немец аккуратный и педантичный, явился через четверть часа. Он осмотрел Германна с тою обстоятельностью, с какою ювелир осматривает камень, подозреваемый в поддельности.
— Как вас зовут? — спросил доктор.
— Германн. Военный инженер.
— Какой нынче год?
— Тысяча восемьсот тридцать четвёртый, — отвечал Германн без запинки. — Или тридцать пятый. Я потерял счёт времени.
Доктор Мюллер покачал головою и сделал пометку в журнале. Случай был необыкновенный. Помешательство, казавшееся неизлечимым, прошло, как проходит лихорадка, — вдруг, без видимой причины.
— Скажите, — осторожно начал доктор, — помните ли вы обстоятельства, при которых...
— Помню всё, — перебил Германн. Он сел на кровать и сложил руки на коленях. Лицо его было бледно, худо, но спокойно. — Помню графиню. Помню три карты. Помню фараон у Чекалинского. Помню даму пик. Я проиграл. Я был безумен.
Он произнёс это так просто, как если бы рассказывал о вчерашнем обеде.
— И что же вы чувствуете теперь? — спросил доктор.
Германн задумался. В лице его ничего не переменилось, но глаза сузились, как у человека, который смотрит на яркий свет.
— Я чувствую, — сказал он наконец, — что я свободен.
* * *
Через две недели Германн был выписан из больницы. Денег у него не было вовсе: всё состояние, скопленное годами строжайшей бережливости, было проиграно в одну ночь. Мундир его потерял вид, бельё износилось. Он вышел на Литейный проспект в шинели, подбитой ветром, и остановился, не зная, куда идти.
Петербург был всё тот же. Нева несла свои тёмные воды к морю, ветер гнал мелкий дождь вдоль гранитных набережных, дворцы стояли, как стояли, и бронзовые кони на Аничковом мосту рвались из рук своих укротителей с тою же бесполезной яростью. Ничего не переменилось. Переменился только Германн.
Прежде, когда он был «Наполеоном» — как называл его Томский, — он ходил по этим улицам с чувством тайного превосходства. Он презирал расточительных офицеров, проигрывавших казённые деньги; он смотрел на свет, как полководец смотрит на карту, — холодно, расчётливо, примеряясь к слабостям человеческим. Теперь он шёл без цели и без плана, и это было ему вновь.
Ноги привели его на Канавку. Он узнал дом графини. Окна были темны; на фасаде появилась вывеска какой-то конторы. Старуха умерла — он убил её, — и дом перешёл к наследникам, а те, очевидно, не пожелали жить в нём. Германн стоял и смотрел на эти окна, и ни раскаяние, ни ужас, ни сожаление не шевельнулись в его душе. Он чувствовал только удивление: неужели он, Германн, человек расчёта и самообладания, мог поверить в тайну трёх карт? Мог войти ночью в спальню к восьмидесятилетней старухе? Мог довести её до смерти?
Он вспомнил Лизавету Ивановну. Бедная воспитанница, которую он обманул так жестоко, так бездушно, — где она теперь? Томский говорил когда-то, что она вышла за кого-то... Нет, это было после. Или до? Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Достоевский бы страдал, но подписался!
#Пиковая_дама #Пушкин #Германн #русская_литература #Петербург #безумие #выздоровление