Умер Генрих Павлович Падва. Великий адвокат, один из лучших за всю историю профессии. Я ни разу с ним не разговаривал. Даже когда однажды участвовал с ним в одном процессе, причём на одной стороне. Но я убеждён: тем, чего я достиг, я в немалой степени обязан ему. Я никогда не общался с ним, но он колоссально на меня повлиял.
Если становиться адвокатом, то таким, как Падва!
Впервые я увидел его примерно в самом начале века по телевизору. И тогда же первый раз услышал о нём. Я в тот момент был студентом-старшекурсником юридической академии имени Кутафина. Престижный вуз, за его выпускниками охотились ведущие адвокатские образования. Но я своё будущее с ними не связывал. Как и вообще не представлял себе, кем буду работать. Почти был уверен, что в юриспруденцию не пойду. А куда пойду – даже не догадывался.
В выходные по тогдашней своей привычке смотрел телевизор. И вот, скача по программам, наткнулся на судебное ток-шоу. Подобные передачи как раз тогда входили в моду. Причём поначалу в них снимались весьма известные юристы. Играли они самих себя. Что-то типа камео, но роли главные. Конкретно в тот день показывали судебный процесс по поводу проекта реформы образования. Вернее, контрреформы, поскольку идея состояла в том, чтобы ввести платное высшее образование для всех, кроме круглых отличников. Ответчиком по делу выступала весьма известная дама из Госдумы. Дама отстаивала свой проект, а Падва представлял её интересы. То есть защищал (контр)реформу.
Я не любил подобные телепрограммы. Душа к ним не лежала. Когда случайно на них натыкался в телевизоре, почти сразу переключал. Но в тот день почему-то решил посмотреть. Симпатии мои лежали не на стороне той дамы-депутатши. Концепция её законопроекта вызывала у меня решительное отторжение. Я вырос в бедной семье и понимал, что никогда не закончил бы кутафинскую академию, если бы пришлось платить за учёбу. Искренне недоумевал: как вообще кому-то пришло в голову такое предлагать! И как можно защищать такое в суде!
Да, мои симпатии лежали не на стороне депутатши. Но парадоксальным образом они вдруг начали склоняться в пользу её адвоката. Я разделил их двоих. Абсолютную дрянь предлагала депутатша, но как же выгодно смотрелся её адвокат! Очень логично и доходчиво Генрих Павлович давал объяснения. А ещё поразил меня жёсткостью допроса, который он устроил условному истцу, юноше студенческого вида. Истец протестовал против проекта. Он протестовал, как мог, но под напором Падвы явно тушевался. Сейчас уже не помню, какие вопросы задавал Генрих Павлович, но почти каждый ввергал молодого истца в ступор. Я с восхищением наблюдал за спектаклем. Да, конечно, это был спектакль, всего-навсего постановка. Но давайте честно: многие юристы выбирали себе профессию под влиянием кино, в котором тоже всё не по-настоящему. Художественный обман подкупает, хочется перенести его в жизнь с собой в качестве главного героя. Вот и я тоже… Впрочем, нет: в тот момент я был очень далёк от того, чтобы твёрдо нацелиться на адвокатуру. Ни на что я не нацелился. Не было такого: посмотрел передачу и твёрдо решил пойти тем же путём. Слишком ответственное это решение, чтобы принять его в одну секунду. И всё же я успел подумать: если становиться адвокатом, то таким, как Падва. Саму возможность связать своё будущее с этой сферой я впервые допустил, именно попав под обаяние настоящего, как потом я понял, мэтра. До сих пор иногда думаю: как сложилась бы моя судьба, не включи я тем вечером телевизор?
Книга Генриха Падва: спасение от «мильона терзаний»
С того дня прошло много лет. Я благополучно закончил «кутафинку» и, устранив прежние сомнения, ступил на юридическую стезю. Сначала был юристом в самой заурядной фирме. Затем успешно сдал экзамен на адвоката. Экзамен принимал у меня сам Генри Маркович Резник, столь же масштабная и могучая фигура, как Генрих Павлович (и, кстати, почти его тёзка). Получив статус, я решил работать сам на себя и поэтому открыл свой адвокатский кабинет, позже превратившийся в юридический центр. По профессии я трудился уже довольно давно, но как адвокат был, скорее, новичком. Гражданское право давалось мне легко. Его тонкости и глубины я обычно постигал сам, чья-то помощь мне здесь не требовалась. Но меня мучали вопросы не столько профессиональные, сколько общечеловеческие. И здесь самостоятельно разобраться не получалось.
Опять же возвращаясь к кино. Есть много фильмов на судебные темы, в которых адвокаты выступают положительными героями. И «положительность» означает во всех случаях, что адвокат защищает только честных, порядочных людей, столкнувшихся со злыми силами. Кстати, в детстве я смотрел американский сериал про адвоката Перри Мейсона по произведениям Эрла Стенли Гарднера. Мейсон тоже защищал только невинно оболганных людей. Причём невинность он определял интуитивно, но всегда безошибочно. И побеждал тоже всегда. Ещё одна отличительная особенность кино про положительных адвокатов: защищая добрых людей против небрезгующих грязными приёмами подлецов, адвокат выигрывает абсолютно честными методами, притом красиво и элегантно. «Просто и убедительно в стиле чемпиона», как говорили любители шахмат из Васюков в «Двенадцати стульях».
Я, в отличие от киношного Перри Мейсона, побеждал не всегда. Все знают, что каждый раз в судах выигрывать невозможно. Но это полбеды. Помните, мой юношеский максимализм по поводу того, «да как же можно защищать такую нехорошую реформу образования»? А теперь я вёл дела своих клиентов и понимал, что «хорошие», в общепринятом плане, из них далеко не все. Обращаясь к только что цитированным «Двенадцати стульям» (а ещё вспоминая «Золотой телёнок» тех же авторов). Можете вспомнить хоть одного безусловно положительного персонажа любого из этих произведений? У меня так с ходу и не получается. Однозначно плохими я их, впрочем, тоже не стану называть. Это обычные люди, преследующие свою выгоду и не слишком беспокоящиеся о моральной стороне собственных устремлений. Люди из жизни, и ничего больше. Вот такие ко мне и приходили (приходят до сих пор). И я сам (не буду кривить душой) тоже во многом такой. На лавры Матери Терезы точно не претендую.
Ко мне приходили всякие, и я всех выслушивал. Принимался за их дела, если видел практическую возможность помочь, и они были готовы оплатить мою работу. Старый вопрос: «Да как же можно защищать такого…!» отошёл куда-то на второй, третий или даже четвёртый план. И всё же периодически он вдруг вылезал откуда-то из подсознания и больно впивался в сердце. «Делай, что должен, и будь что будет», – этот императив считают основополагающим в этическом учении Иммануила Канта, но приписывают ещё римскому императору Марку Аврелию, по совместительству философу-стоику. Я как будто бы делал то, что должен. Но не мог избавиться от ощущения, что поступал неправильно.
И где-то в максимальной точке своего «мильона терзаний» в моих руках оказалась автобиографическая книга Генриха Падвы «От сумы и от тюрьмы…» К тому моменту Генрих Павлович уже не был для меня terra incognita, как в тот раз, когда я наблюдал его по телевизору в судебном шоу. Теперь я уже регулярно видел его на экране. Он вёл очень громкие дела, мимо которых пройти было невозможно. Но в них я не вникал. А вот в книжку погрузился с удовольствием. И не зря. Она стала для меня настоящим спасением.
В книге прочитал, что, став адвокатом, тогда ещё молодой специалист был направлен в местечко Погорелово Городище в Калининской (ныне – Тверская) области. Там он начал свою практику. И в одном из первых дел ему пришлось защищать… ну, как бы сказать помягче… откровенного подонка. Многократно судимого (по серьёзным статьям с большими сроками), неработавшего давным-давно и, само собой, алкоголика. А теперь он убил жену. Убил жестоким, циничным образом: гнался за ней по улице и, догнав, колол штыком, пока не заколол насмерть. А потом поджёг избу, в которой находились мать жены и двое малолетних детей. К счастью, все они выжили. Смертная казнь этому вот… ну, вы понимаете, кому (выше я написал, как его надо называть)… рисовалась однозначно. И она была назначена, несмотря на старания адвоката.
Да-да, старания адвоката… Падва всеми силами пытался казни не допустить. Выложился для этой цели по максимуму ради сохранения жизни отпетого преступника. Пламенно выступал в судебном зале перед разъярённой публикой (та жаждала возмездия, сама готова была разорвать в клочья убийцу да с его защитником в придачу!), приводил все возможные смягчающие обстоятельства (ведь находил же!), потом составил кассационную жалобу «со страстью, на какую только был способен». Ничего не помогло. Как выразился судья при вынесении приговора, «если не расстреливать таких, то тогда надо просто отменять смертную казнь — у него полкодекса обвинений, от убийства до поджога». Книга написана спустя более чем полвека после тех событий. По тексту видно, что её автор все эти пятьдесят с лишним лет переживал из-за тщетности своих усилий.
Переживал из-за тщетности усилий… При этом в книге признаёт, что «найти фигуру, более подходящую для смертной казни, было трудно». И снова тот же вопрос: да как же можно защищать такого… Оказывается, можно и даже нужно. Падва на страницах книги убедительно это показал. Объяснив просто: «я видел перед собой живого человека и представлял себе, что по воле судей он вскоре может превратиться в бездыханный труп». Даже в жестоком убийце-поджигателе Генрих Павлович видел живого человека.
И у меня под влиянием Генриха Павловича появился свой императив. Когда ко мне приходят за помощью, я тоже вижу перед собой живого человека. И мне стало не важно, «хороший» он или «плохой». Тем более, в отличие от поэта Владимира Маяковского, я не знаю, «что такое хорошо и что такое плохо». Я пытаюсь помочь всем, кто ко мне обратился, прав этот человек или виноват. Пример (даже школа!) Генриха Павловича мне в том порукой.
Блистательная работа – всегда предмет гордости. Даже если не удалось победить
И ещё одна история из книги великого адвоката. Двое забили человека до смерти. Били одновременно, но всё же роль их была неодинаковой. И Падва защищал того из них, кто вроде бы провинился меньше. Того, кто первым прекратил избиение, а затем сказал другому остановиться (и тот послушался). Впрочем, спасти жизнь жертвы это не помогло. Остановились слишком поздно.
На этом контрасте действий преступников Падва построил защиту. И сказал в прениях речь настолько яркую, что (внимание!) председательствующий судья прямо по ходу процесса прислал ему записку со словами восхищения. Практически уникальный случай, ярко свидетельствующий о фантастической работе адвоката. Но далее тот же судья вынес приговор: подзащитному Падвы расстрел, его подельнику (вроде бы куда более кровожадному) – всего лишь десять лет тюрьмы. Как потом выяснилось, того, кто остановил другого, судья посчитал главным в этой паре. Второй продолжал избиение, пока главарь не скомандовал отбой. С главаря спрос всегда больше.
Я уже написал, что выигрывал не всегда (но всё же заметно чаще, чем проигрывал). В том числе бывали неудачи в делах, которыми я гордился. Я продумывал позиции до тонкостей, периодически находил потрясающие ходы, ставившие оппонентов в тупик. Казалось бы, судья должен был мне отдавать победу за явным преимуществом. Но получалось, как уже сказано, по-разному.
Безусловно, я утешал себя тем, что невозможно выигрывать постоянно. Но благодаря книге Генриха Павловича я окончательно понял: нельзя выигрывать постоянно даже при блестящем ведении дел. Мне очень нужно было в высшей степени авторитетное подтверждение этой мысли. Я его нашёл в биографии великого адвоката. Если бы ни его книга, неизвестно, сколько бы ещё я в подобных ситуациях, как говорится, ел себя поедом.
Однажды я был, как Падва
«Вести дела блестяще, как Падва…» Эта мысль не давала мне покоя с того момента, как я побольше узнал об этом замечательном адвокате. Мечта, превратившаяся в профессиональное кредо. Как выяснилось, мечты сбываются не только у «Газпрома».
Я оказался с Генрихом Павловичем в одном процессе. Это было дело о незаконном приобретении статуса сразу шестнадцатью нотариусами. «Торжественная порка», если вспоминать «Похождения бравого солдата Швейка». Статус все они получили на одном конкурсе, поэтому вменялись им примерно одинаковые нарушения.
Я отстаивал интересы одного из них. В дело вступил поздно. Пришлось вникать по ходу, заодно навёрстывая упущенное предыдущим представителем. Над правовой позицией корпел больше недели. В результате что-то придумал, но такое, в чём сам не был уверен. Как писал Высоцкий: «Но гениальный всплеск похож на бред…» Я не знал, что это со мной произошло: озарение или сумасшествие? В любой случае другой позиции у меня не было. Пошёл на заседание с этой. Опять же делал что в моих силах, и был готов ко всему, чему угодно.
Падва представлял интересы другого нотариуса. Нотариусов было много, их представителей – ещё больше. Выступали, естественно, по очереди. Генрих Павлович получил слово раньше. И едва он перешёл к сути, я осознал: это же моя позиция! Вернее, и моя тоже. Мы с Падвой в данном случае оказались, как Бойль и Мариотт, химики, независимо друг от друга открывшие один и тот же закон. Каждый из нас самостоятельно выстроил почти идентичную линию защиты. Выступать мне было очень легко. Дилемма «озарение или сумасшествие» решилась сама собой. Как говорил персонаж мультика про Простоквашино, «с ума поодиночке сходят». Не могли мы с Генрихом Павловичем, пардон, тронуться одновременно. Раз в отрыве друг от друга придумали одно и то же – значит, в этом что-то было.
Для меня это стало большой честью: быть на уровне великого Падвы. К слову, я оказался такой один. Остальные говорили что-то другое, положа руку на сердце, куда менее вразумительно. Один из них (мы с ним были немного знакомы) после заседания меня спросил:
– Ты услышал речь Падвы и просто пересказал её?
В ответ я только протянул ему листы бумаги с отпечатанной на них своей письменной позицией:
– На, почитай!
Он почему-то их не взял. Пробурчал лишь, что, мол, «ты, наверное, конспект речи Падвы успел сделать», и тут же побежал прочь.
Как известно, свою маленькую трагедию о Моцарте и Сальери Пушкин изначально планировал назвать «Зависть».
Мне было потом немного жаль, что я выступал после Генриха Павловича. Если бы выступил до него, никто не заподозрил бы в плагиате. Впрочем, всё, что ни делается, – всё к лучшему. Речь Падвы придала мне уверенности. А выступал бы до него, меня обуревали бы сомнения насчёт силы своей позиции. Из-за них мог звучать менее убедительно.
Послесловие: спасибо, Учитель!
Это была наша единственная встреча с мэтром. При этом беседы между нами никакой не случилось. В другие дни её тем более быть не могло. Как уже сказал, к большому моему сожалению, мы с ним никогда не разговаривали. Вряд ли он запомнил меня в тот день. Скорее всего, до конца своей очень долгой и столь же плодотворной жизни он и не подозревал о моём существовании.
Есть люди, которые изо всех сил стараются помочь. Совершают для этого массу усилий: опекают, дают советы, протягивают руку помощи в трудной ситуации. Это очень хорошие люди, спасибо им за их искреннюю доброту. А есть те, кто оказывает колоссальное влияние, вроде бы ничего для этого специально не делая. Они просто идут по жизни, и с них, как по мановению волшебной палочки, падают живительные семена. Из этих семян потом вырастают даже не деревья, но огромные сады. У таких людей всё получается само собой. В этом подлинное величие! Генрих Падва таких садов оставил на много поколений. Надо оберегать и пользоваться.
Генрих Павлович, мы никогда с Вами не общались. Но я Вас считаю своим Учителем. Спасибо Вам! Постараюсь быть Вас достойным. Теперь буду стараться ещё больше.