Знаешь, есть такая поговорка: "Чужая душа — потемки". А душа человека, с которым живешь под одной крышей два года, — это, наверное, кромешная тьма. Я всегда гордилась нашим бытом. Я же Вера, я хозяйка отличная, это не я себе придумала, это все вокруг говорят.
Встаю в шесть утра, чтобы проводить Димку в школу (сын от первого брака), приготовить завтрак для всех, собрать обед на работу ему, Саше. Вечером — уборка, стирка, готовка. В доме пахнет пирогами, рубашки выглажены до хруста, полы блестят. Мне казалось, что это и есть фундамент счастья. Уют, забота, порядок. Саша приходит с работы, а его ждет горячий ужин и тишина. Он говорил: "Вер, мне с тобой так спокойно, как в детстве у мамы". Я таяла.
Но в последнее время что-то щемило внутри. Сын растет, мы с Сашей не молодеем. Хочется уверенности. Хочется быть женой, а не просто "сожительницей". Чтобы и он, и все вокруг знали: мы — семья.
Вчера, когда Димка уснул, я накрыла на стол, достала бутылку хорошего вина, которое он любит. Села напротив, погладила его по руке.
— Саш, — начала я тихо, — давай поговорим.
— О чем? — он отхлебнул вино, расслабился в кресле.
— О нас. Два года уже прошло. Димка к тебе привык, ты к нам. Может, сходим в загс? Распишемся по-человечески. Платье я куплю скромное, посидим дома, шампанского выпьем...
Я смотрела на него и видела, как меняется его лицо. Легкая улыбка сползла, взгляд стал тяжелым, отстраненным.
Он молчал целую минуту. Потом поставил бокал на стол.
— Вера, зачем? — спросил он так, будто я предложила прыгнуть с моста.
— В смысле зачем? — опешила я. — Чтобы семьей быть. Чтобы у Димки был отчим официально...
— А я ему кто сейчас? — перебил он. — Я и так с ним вожусь, уроки проверяю? Это что-то меняет? Печать в паспорте?
Я почувствовала, как холодеют пальцы.
— Меняет, Саша. Для меня меняет. Я хочу быть твоей женой, а не приходящей домработницей с ребенком.
— Домработницей? — он усмехнулся. — Сама себя так называешь? Ты же говорила, тебе в радость порядок наводить.
Он встал, прошелся по кухне. Я смотрела на его широкую спину и не узнавала этого человека.
— Слушай, — сказал он, повернувшись. — Давай жить, как жили. Нам же хорошо. Ты работаешь, я работаю. Деньги общие. В доме чистота. Меня все устраивает.
Он замолчал, а потом добил меня фразой, которая теперь свербит в мозгу:
— Понимаешь, мне так удобно. Я не обременен. Сын твой — он не родной мне, это объективный факт. А если мы распишемся, сразу появляются обязательства, ответственность... а если мы разойдемся? Делить что-то, нервы. А так — пришел, ушел, ни к чему не привязан. Мне так комфортно.
Я слушала и будто со стороны слышала свой голос, хриплый, чужой:
— То есть я для тебя — удобная женщина? Квартира с подогревом? Еда, чистые трусы?
— Ну зачем ты утрируешь, — поморщился он. — Я же тебя люблю. Просто зачем эти формальности?
— Любишь? — переспросила я. — А я должна любить и терпеть то, что я для тебя — временный вариант, пока удобно?
Он не ответил. Подошел, хотел обнять, но я отшатнулась. Он пожал плечами и ушел в спальню, бросив на ходу: "Не дури, Вера. Перебесишься — приходи".
Я осталась на кухне. Смотрю на немытую посуду, на свои руки, которые все это мыли-гладили два года. И думаю.
Что мне делать? Уходить или терпеть?
Если терпеть — значит, согласиться быть вечным "удобным вариантом". Ждать, когда он найдет ту, на которой захочет жениться по-настоящему, или просто однажды скажет: "Вера, мне стало неудобно, я пошел". Сын мой, Димка, снова увидит, как рушится его мир. Он уже спрашивал вчера: 'Мам, а дядя Саша теперь наш папа?". Что я ему скажу? "Нет, сынок, он просто у нас квартирует, пока мы ему удобны"?
Если растаться... Боже, как страшно. Две зимы строили быт, привыкли друг к другу. Запуталась уже. Придется начинать с нуля, объяснять что-то сыну, который уже привязался. Страшно остаться одной, без мужского плеча. Страшно, что в сорок лет опять одна.
А с другой стороны, оставаться с человеком, который смотрит на тебя и на твоего ребенка как на гостиничный сервис — разве это не страшнее?
Я сижу на кухне уже второй час. В спальне тихо, он уснул. У него-то совесть чиста. Он же честно сказал: ему удобно. А я теперь должна выбрать: или моя гордость и будущее, где я не "удобное приложение", или иллюзия семьи, которая лопнула в одно слово.