– Мама, я не буду это есть.
Тарелка стояла перед ней. Борщ. Свекольный, густой, со сметаной — я положила сама, белым островком посередине. Варила два с половиной часа после смены. Восемь часов на ногах у плиты в школьной столовой — потом домой, потом ещё три часа у своей плиты. Свёклу запекала отдельно, чтобы цвет держался. Бульон на говяжьей кости — с утра поставила, перед работой, в шесть тридцать.
Алиса сидела напротив. Наушник в левом ухе — он там всегда, как серёжка. Ногти новые, с какими-то серебряными разводами, она их делает каждые две недели — тысячу двести отдаёт, с карманных от Галины Ивановны.
– Почему?
– Там лук.
– Он разварился. Его не видно.
– Я чувствую.
Тимур сидел рядом, ел молча. Ему одиннадцать. Он ест всё. Борщ, кашу, котлеты, суп с лапшой, рагу. Что поставлю — то и ест. Говорит «спасибо, мам» и несёт тарелку в мойку.
Алиса отодвинула тарелку.
– Я лучше потом поем.
«Потом» — это доширак в одиннадцать вечера. Или хлеб с маслом. Или ничего.
Я забрала тарелку. Вылила борщ обратно в кастрюлю. Это был двадцать второй раз за месяц. Я считала — не специально, а потому что в какой-то момент начала делать зарубки в голове, как повар-технолог считает расход продуктов.
Двадцать два отказа за тридцать дней. Двадцать два раза я готовила, ставила тарелку, и слышала вариации одной фразы:
«Фу, лук».
«Я не ем варёное».
«Опять каша? Мне двенадцать лет, что ли?»
«Что это? Рагу? Мам, ну серьёзно?»
«Я не голодная».
Шестнадцать лет моей дочери. Ей не нравится ничего из того, что я умею. А я умею много. Я повар-технолог, стаж четырнадцать лет. Я кормлю двести школьников каждый день. Они едят. Им нравится. Мне директор благодарность вынесла за низкий процент отходов — дети доедают. Двести чужих детей доедают, а мой собственный ребёнок двигает тарелку.
Муж умер пять лет назад. Костя. Инсульт, тридцать восемь лет. Я осталась с двумя детьми, съёмной квартирой и зарплатой тридцать четыре тысячи. Тридцать четыре. Минус пятнадцать за квартиру. Минус продукты, коммуналка, школьные сборы, Тимуркина секция по самбо, Алискины ногти и наушники. Минус всё.
Я готовлю дома каждый день. Завтрак, обед с собой в контейнерах, ужин. Не потому что люблю — я на работе настолько устаю от плиты, что дома хочется лечь и не вставать. Готовлю потому что на покупную еду денег нет. Шаурма, доставка, кафе — это не для нас. Килограмм куриных бёдер — сто девяносто рублей. Из него — суп на два дня и жаркое. Вот так.
И вот «мама, я не буду это есть».
Я попробовала по-другому. Подстроиться.
Алиса сидела в тиктоке сутками. Я увидела однажды через её плечо — блогерша с белыми зубами рассказывала про «интуитивное питание». Ешь только когда хочешь. Ешь только то, что просит тело. Не заставляй себя. Слушай организм.
Организм Алисы просил чипсы, роллы и шоколадные батончики.
Но я решила — ладно. Попробую. Купила авокадо — сто восемьдесят рублей за штуку. Сделала смузи-боул, как в том тиктоке: банан, замороженная малина, овсянка, мёд. Красиво выложила в глубокую тарелку. Сфоткала бы, если б мне было до фото.
Алиса попробовала ложку.
– Невкусно. Кисло.
Малина. Замороженная. Сто сорок рублей пакет.
Я сделала боул с манго.
– Странная консистенция.
С гранолой.
– Слишком сладко.
С греческим йогуртом.
– А можно просто йогурт без ничего?
Четыре попытки. Тысяча сто рублей на продукты, которые она не съела. Я скормила Тимуру — он съел всё и спросил добавки.
Через неделю я увидела тикток.
Не чей-то. Алискин.
Она снимала нашу кухню. Мою кастрюлю на плите. Мою тарелку с гуляшом. И говорила в камеру — весело, с той интонацией, которую они все копируют у блогеров:
– Мама опять сварила что-то из девяностых. Гуляш, серьёзно? Кто вообще ест гуляш в двадцать шестом году?
Смешки. Комментарии: «У меня такая же мама лол», «Бабушкина кухня», «Сочувствую тебе».
Четыреста двенадцать просмотров.
Я стояла в коридоре с её телефоном в руках. Она оставила его на зарядке, а он был не заблокирован. Я не копалась — случайно увидела уведомление, нажала.
Мой гуляш. Мой гуляш, на который я потратила час после восьмичасовой смены у школьной плиты. Говядина, которую я купила по акции — триста десять рублей за кило, дешевле не бывает. Морковь, лук, томатная паста. Я резала мясо маленькими кубиками, чтобы быстрее дошло — экономия газа.
«Что-то из девяностых».
Алиса вышла из ванной. Увидела меня с телефоном. Увидела экран.
– Мам, это просто шутка.
– Удали.
– Мам, ну...
– Удали. Сейчас.
Она взяла телефон. Потыкала. Показала экран — видео удалено.
– Довольна? – спросила она.
– Нет.
– Ты меня контролируешь! Это мой телефон, моя страница, моя жизнь!
– Твоя жизнь. На моей кухне. За мой счёт.
Она ушла в комнату. Хлопнула дверью. Тимур сидел за столом, смотрел в тарелку. Гуляш остывал.
– Ешь, Тимур, – сказала я.
Он поднял глаза.
– Мам, вкусно.
Я кивнула. Сняла фартук — нет, не сняла. Я его никогда не снимаю до ночи. Привычка.
Прошла неделя. Алиса ела хлеб, йогурты и доширак. Домашнее не трогала.
А потом начались коробки.
Я пришла со смены — на кухонном столе коробка из «Суши-маркета». Роллы, восемь штук. Алиса сидела и ела палочками.
– Откуда? – спросила я.
– Заказала.
– На какие деньги?
Пауза.
– Бабушка дала.
Галина Ивановна. Свекровь. Она живёт через два квартала, приходит к внукам по выходным. Пенсия двадцать одна тысяча. И она даёт Алисе деньги на доставку.
Я набрала Галину Ивановну.
– Галина Ивановна, вы Алисе деньги на доставку даёте?
– Ольга, ребёнок голодный. Ты её не кормишь нормально.
Я почувствовала, как пальцы сжали телефон. Мелкие шрамики от ожогов на тыльной стороне ладони побелели.
– Я её кормлю. Каждый день. Три раза. Она не ест.
– Значит, невкусно готовишь.
Я повар-технолог. Четырнадцать лет стажа. Двести детей в день. Благодарность от директора.
Невкусно готовишь.
– Галина Ивановна, если вы будете давать ей деньги на роллы, она никогда не начнёт есть нормальную еду.
– Не учи меня! Я своего сына вырастила!
Костю. Которого нет пять лет. Я проглотила это. Не сказала.
– Ребёнок не должен голодать, – добавила Галина Ивановна. – Ты мать. Приготовь то, что она хочет.
– Она хочет роллы за пятьсот рублей. Моя зарплата — тридцать четыре тысячи.
– Тогда найди работу получше.
Я положила трубку. Руки не дрожали. Я уже привыкла.
Коробки появлялись ещё три раза за неделю. Роллы, пицца, бургер. Алиса ела у себя в комнате — уносила и ела. Грязные коробки оставляла на полу у кровати. Я находила их, когда заходила проветрить.
Тимур смотрел на всё это молча. Один раз спросил:
– Мам, а мне можно роллы?
– Нет, Тимур. У нас суп.
Он кивнул. Ел суп. Не жаловался.
В пятницу я пришла с работы. Восемь часов у плиты, ноги гудят, спина как деревянная. Зашла на кухню — раковина забита. Алискина кружка из-под какао, тарелка с присохшими остатками доширака, две вилки и пустая коробка из-под пиццы. Прямо в раковине.
Я стояла перед этой раковиной.
Тридцать четыре тысячи. Восемь часов в столовой. Три часа у своей плиты. Двадцать два отказа. Тикток с гуляшом. «Что-то из девяностых». Коробки в комнате. Деньги от бабушки. «Невкусно готовишь».
Я не стала мыть. Развернулась. Пошла в комнату Алисы. Постучала.
– Что?
– Алиса, выйди.
Она вышла. Наушник в ухе, телефон в руке, ногти серебряные.
– Ты будешь есть то, что я готовлю?
– Мам, я же сказала — я не ем...
– Да или нет.
Она посмотрела на меня. В её взгляде не было злости. Скорее — скука. Привычная, подростковая, бесконечная скука от матери, которая «не понимает».
– Нет.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда я больше для тебя не готовлю.
Она моргнула.
– В смысле?
– В прямом. Я готовлю на двоих — на себя и Тимура. Ты — сама. Хочешь есть — готовь. Не хочешь готовить — заказывай на бабушкины деньги. Я больше не буду стоять три часа у плиты, чтобы услышать «я не буду это есть».
– Мам, ты серьёзно?
– Двадцать два раза за месяц. Я считала.
– Ты считала?!
– Я повар-технолог. Я всё считаю. Двадцать два отказа. Шесть тысяч рублей продуктов, которые ты не съела и которые я выбросила. Шесть тысяч — это моя зарплата за пять рабочих дней. Я пять дней работала, чтобы приготовить еду, которую ты выкидываешь.
Она стояла и смотрела. Телефон опустился.
– Ты не можешь не кормить меня. Я твой ребёнок.
– Ты не маленькая. Тебе шестнадцать. В холодильнике продукты, на плите кастрюли. Крупа в шкафу. Яйца на полке. Масло, хлеб, молоко. Готовь.
– Я не умею готовить!
– Научишься. Интернет есть. Тиктоки смотришь — рецепты тоже найдёшь.
Она открыла рот. Закрыла. Ушла к себе. Дверь не хлопнула — видимо, от растерянности забыла.
Я вернулась на кухню. Вымыла раковину. Её посуду — не мыла. Сдвинула на край. Достала продукты на ужин. Сварила макароны с сыром — две порции. Мне и Тимуру.
Тимур ел и поглядывал на пустое Алискино место.
– Мам, а Алиса?
– Алиса сама.
Он ничего не спросил. Доел. Сказал «спасибо». Понёс тарелку в мойку.
Первый день. Алиса вышла к холодильнику в десять вечера. Я слышала из своей комнаты — возилась, открывала, закрывала. Потом — звук чайника. Потом — шуршание. Доширак. Я лежала в темноте, смотрела в потолок. Чувствовала запах специй из пакетика — через стену.
Не встала. Не пошла. Не приготовила.
Второй день. Утром на столе — пустая чашка из-под растворимого кофе и обёртка от батончика. Я не убрала. Приготовила завтрак: каша Тимуру, бутерброд себе. Ушла на работу.
Вернулась — кухня в том же состоянии. Чашка на столе. Обёртка. Плюс пустой стакан из-под йогурта.
Третий день. Алиса попыталась сварить яйцо. Положила в холодную воду, включила газ. Ушла в комнату. Вода выкипела. Яйцо лопнуло. Кухня в сернистом запахе. Тимур прибежал и выключил газ.
Я пришла с работы, увидела кастрюлю. Чёрную изнутри. Мою кастрюлю, эмалированную, я её семь лет берегла.
Не сказала ни слова. Замочила кастрюлю. Приготовила ужин — две порции.
Четвёртый день. Галина Ивановна позвонила.
– Ольга, Алиса мне сказала, что ты её не кормишь.
– Я не кормлю её приготовленной едой. Продукты в холодильнике есть. Она может готовить.
– Она не умеет!
– Ей шестнадцать. Пора учиться.
– Ты обязана кормить ребёнка!
– Я кормлю. Продуктами. Я покупаю продукты, они в доме. Она может готовить что хочет.
– Ты издеваешься над девочкой!
– Галина Ивановна, я двадцать два раза за месяц выбрасывала еду, которую она отказалась есть. Я готовила ей смузи, боулы, гранолу — она сказала «невкусно». Она сняла тикток, где высмеивает мой гуляш. Что мне ещё делать?
Тишина. Потом:
– Я заберу её к себе.
– Забирайте.
Не забрала. У Галины Ивановны однокомнатная, двадцать девять метров, кошка и давление. Алису туда на постоянку — негде.
Пятый день. Алиса заказала пиццу. На последние бабушкины деньги, как я поняла потом — Галина Ивановна перевела ей тысячу. Пицца стоила семьсот девяносто. Алиса съела половину, вторую убрала в холодильник. Наутро доела.
Шестой день. Денег не было. Доширак кончился. Алиса открыла холодильник, долго стояла перед ним.
Я видела через дверной проём — стояла и смотрела на полки. Яйца, масло, пакет молока, кусок сыра, куриные бёдра, картошка, морковь, лук. Всё то, из чего я каждый день делала завтрак, обед и ужин.
Она закрыла холодильник. Ушла.
Через час вернулась.
– Мам, а как макароны варить?
Я остановилась. Стояла с полотенцем в руках. Посмотрела на неё. Она стояла в дверях кухни — без наушника, впервые за долгое время. Ногти серебряные, но один уже сломан. Лицо — не капризное. Растерянное.
Я открыла рот, чтобы сказать «кастрюлю, воду, соль, восемь минут». Но не сказала.
– Сама посмотри. В интернете есть.
Она стояла ещё секунду. Потом ушла.
Я повернулась к раковине. Мыла тарелку. Одну. Тимурову. Горячая вода текла по рукам, по ожогам, по шрамикам. Мне хотелось пойти и показать ей. Встать рядом, объяснить про воду, про соль, про время. Как моя мама когда-то учила меня. Мне было восемь. Алисе — шестнадцать. Шестнадцать, и она не знает, как варить макароны.
Чья это вина? Моя. Я знаю. Я всё делала сама. Всегда. Быстрее, проще, без объяснений. Зачем учить, если я сама за десять минут. Восемь часов у плиты на работе, потом домой — и ещё у плиты, быстро, автоматически, суп-второе-компот. Никому не доверяла кухню. Даже Костя не готовил — я не давала.
И вот результат. Шестнадцатилетняя дочь не знает, что макароны кладут в кипящую воду.
Я вытерла руки. Не пошла к ней. Сжала зубы и не пошла.
Через двадцать минут из кухни запахло. Макароны. Она сварила. Я слышала, как она сливает воду — криво, судя по звуку, часть макарон полетела в раковину. Потом — тишина. Потом — звук вилки о тарелку.
Ест.
Тимур подошёл ко мне в комнату, шепнул:
– Мам, она макароны сварила. Без соли.
– Пусть.
Седьмой день.
Я была на работе. Телефон зазвонил в два часа дня. Тимур. Он никогда не звонит в рабочее время — значит, что-то случилось.
– Мам, тут Алиса.
– Что?
– Она пельмени в чайнике жарит.
Я замерла. Нож в руке — я резала капусту для столовского салата.
– Что она делает?
– Пельмени. В чайнике. В электрическом. Она налила масло в чайник и бросила пельмени. Тут дым.
– Выключи чайник из розетки! Сейчас!
– Я выключил. Он воняет. Пельмени прилипли к спирали.
– Открой окно. Я еду.
Я отпросилась. Доехала за двадцать минут — обычно сорок, но я бежала от остановки.
Квартира пахла горелым маслом и пластиком. Окна открыты. Тимур сидел на кухне за столом, делал уроки — отодвинулся от чайника на максимальное расстояние.
Чайник стоял на столе. Мой новый электрический чайник — три тысячи двести рублей, купила в январе. Крышка открыта. Внутри — чёрная масса. Масло, слипшиеся пельмени, кусок расплавленного пластика от внутренней стенки. Спираль — чёрная, обугленная.
Чайник мёртв.
Алиса сидела в своей комнате. Дверь приоткрыта. Я увидела её — на кровати, колени подтянуты к подбородку, телефон валяется рядом, экраном вниз.
Я вошла. Она подняла голову. Глаза красные. Не от дыма — от слёз.
– Я хотела пожарить, – сказала она тихо. – В интернете написано — жарить в масле. Сковородку я не нашла.
– Сковородка в нижнем шкафу. Слева.
– Я не знала.
Она сидела на кровати и смотрела на меня. Шестнадцать лет. Серебряные ногти, один сломан. Наушников нет — видимо, сняла. Без наушников она выглядела младше. Лет на тринадцать.
Я села рядом. Не обняла. Не погладила. Сидела.
– Мам, я тупая, – сказала она.
– Ты не тупая. Ты не умеешь. Это разные вещи.
– Я чайник сожгла.
– Да.
– Он дорогой был?
– Три двести.
Она уткнулась лицом в колени.
– Вставай, – сказала я. – Пойдём на кухню.
– Зачем?
– Я покажу, где сковородка.
Мы пошли на кухню. Я открыла нижний шкаф — слева, как сказала. Достала сковородку. Поставила на плиту.
– Смотри. Масло — столовая ложка. Не больше. Плита — средний огонь. Не сильный, не слабый. Пельмени — из пакета на сковородку. Не размораживай, прямо замороженные. Крышку закрой. Пять минут — переверни. Ещё пять минут — готово.
Она стояла рядом. Смотрела.
– Давай сама, – сказала я. И отошла.
Она взяла ложку. Налила масло — слишком много, потом убрала лишнее. Включила плиту. Высыпала пельмени — штук десять. Закрыла крышкой.
Через пять минут подняла крышку — пельмени зашипели.
– Переворачивай, – сказала я. – Лопаткой. Вон та, деревянная.
Она перевернула. Криво, два пельменя развалились. Но остальные — целые, с золотистой корочкой.
Ещё пять минут. Она выключила плиту. Переложила на тарелку. Восемь пельменей. Два развалившихся оставила на сковороде.
Посолила. Слишком много. Попробовала.
– Нормально, – сказала она. И села есть.
Тимур смотрел из-за стола.
– Мне можно?
Алиса подвинула ему два пельменя. Он взял вилку.
Я стояла у стены. Смотрела, как мои дети едят пельмени, пожаренные шестнадцатилетней девочкой, которая час назад пыталась приготовить их в чайнике.
Я не села за стол. Не стала есть. Просто стояла и смотрела.
Потом сняла фартук. Впервые — до ночи. Повесила на крючок. Ушла в комнату. Легла на кровать. Потолок белый, трещина в углу — надо замазать, руки не доходят.
На кухне Алиса мыла сковородку. Я слышала — вода, звон, вода. Долго, минуты три. Наверное, отскребала пригоревшее. Пусть.
Прошёл месяц. Алиса готовит сама. Макароны с сосисками, яичницу, бутерброды. Один раз сварила картошку — переварила, получилось пюре без масла. Съела. Один раз пожарила куриную грудку — пересушила. Съела.
Иногда — два-три раза в неделю — она приходит на кухню, когда я готовлю ужин. Стоит рядом, смотрит. Иногда спрашивает:
– Мам, а сколько соли?
– Щепотку.
– Это сколько?
– Тремя пальцами возьми — вот столько.
Она берёт. Солит.
Один раз помогла мне чистить картошку. Медленно, криво, толстыми срезами — половина картошки ушла в очистки. Я не поправила. Сжала зубы и не поправила.
Но разговаривает суше, чем раньше. Коротко, по делу. Без «мамочка», без объятий. Как будто я сделала ей что-то, за что она ещё не простила. Может, и так.
Галина Ивановна звонит каждое воскресенье. Каждый раз одно и то же: «Ты лишила ребёнка детства», «В наше время матери так не делали», «Костя бы не одобрил». Костю она включает каждый раз, как козырь. Я молчу. Кладу трубку.
Чайник Алиса купила новый. На свои — копила три недели с карманных, которые Галина Ивановна даёт. Три тысячи двести. Принесла, поставила на стол.
– Такой же? – спросила я.
– Такой же.
Она не сказала «прости». Я не сказала «молодец». Мы обе промолчали.
Чайник стоит на кухне. Новый, белый, с синей подсветкой. Как тот, который был. Каждое утро я кипячу в нём воду для кофе и каждое утро вспоминаю пельмени, прилипшие к спирали. И свою дочь на кровати, с красными глазами, без наушников, с поломанным ногтем: «Мам, я тупая».
Не тупая. Просто я слишком долго всё делала за неё. И перестала — слишком резко.
Жестокая я мать — или по-другому эту науку не выучишь?