– Дим, переведи ещё двадцать. На коммуналку не хватает.
Связь трещала, голос Кристины долетал кусками. Я сидел на койке в модульном блоке и держал телефон так, чтобы не потерять сигнал. Две полоски из четырёх. Разговор мог оборваться в любой момент.
– Кристин, тебе триста тысяч в месяц на карту приходит. Боевые. Коммуналка — восемь. Куда уходят остальные?
– А жить на что?! Продукты подорожали, бензин подорожал, я же не сижу тут в четырёх стенах! Мне одежда нужна, мне к врачу надо, у меня зуб болит, ты хоть представляешь, сколько стоматолог стоит?!
Я представлял. Я как раз потирал безымянный палец правой руки — обручальное кольцо лежало в нагрудном кармане, мы их снимали перед выходом. Привычка осталась. Палец без кольца казался голым.
Восемь лет женаты. Расписались, когда мне было двадцать восемь, ей — двадцать четыре. Она тогда работала администратором в фитнес-клубе. Красивая, звонкая, смеялась так, что соседи стучали в стену. Я был старший сержант, только-только получил квартиру по военной ипотеке — двушка на Северной, пятый этаж, пятьдесят четыре квадрата. Не дворец. Но своё.
Кристина переехала ко мне. Уволилась через полгода. «Зачем мне работать, если ты обеспечиваешь?» Я не спорил. Денег хватало — оклад, надбавки, выслуга. А потом началась командировка.
Четырнадцать месяцев. Боевые — двести тридцать тысяч в месяц плюс основной оклад. Итого — около трёхсот. Всё шло на карту, к которой у Кристины была привязана дополнительная. Я так сделал специально — чтобы она ни в чём не нуждалась, пока меня нет.
Три миллиона двести тысяч за четырнадцать месяцев. Я это потом посчитал. А тогда, сидя на койке, я ещё не считал. Я просто устал.
– Ладно, – сказал я. – Двадцать переведу.
– Спасибо, Димочка. Я тебя жду. Береги себя.
Она положила трубку. Я посмотрел на экран — звонок длился четыре минуты. Из них три — про деньги.
Я перевёл двадцать тысяч и лёг. Под потолком гудела вентиляция. За стеной кто-то храпел. Я закрыл глаза и подумал: она ни разу не спросила, как я.
В тот вечер я написал Лёхе Самохину. Лёха — сослуживец, контрактник, как и я, только он комиссовался по ранению полгода назад и вернулся домой. Жил в соседнем районе. Мы с ним в одном взводе три года. Он из тех людей, которые не врут, даже когда надо.
«Лёх, глянь, как там Кристина. Не берёт трубку часами. Говорит — занята. Просто посмотри издалека, без фанатизма».
Он ответил через два дня. Скриншот. Сторис из инстаграма Кристины. Ресторан «Вереск» — я знал это место, дорогое, средний чек четыре тысячи на человека. На фото — стол, бокалы, суши-сет, на заднем плане — приглушённый свет и чья-то рука с часами. Мужская.
«Это вчера. Она постоянно выкладывает. Рестораны, клубы. Красивая стала, кстати. Губы новые».
Губы. Новые. Я увеличил фото. Действительно — губы стали другие. Пухлые, ровные, с чётким контуром. Таких у неё не было. Я помнил её губы — тонковатые, обветренные зимой, с маленькой трещинкой в углу, когда нервничала. Теперь — как из каталога.
Я запросил банковскую выписку. Дистанционно, через приложение. Пароль я не менял — просто раньше не смотрел. Зачем? Я доверял.
Выписка загрузилась за три минуты. Я листал сверху вниз. И с каждой строчкой внутри что-то сжималось — не сердце, ниже, в животе, как узел.
Клиника эстетической медицины «Афродита». Сто двадцать тысяч. Август. Это губы.
Клиника «Афродита». Триста пятьдесят тысяч. Сентябрь. Я нашёл в интернете прайс — маммопластика. Грудь.
Бутик «Мэри Лайн». Семьдесят одна тысяча. Платье? Одно платье — семьдесят одна тысяча?
Вайлдберриз. Двадцать три заказа за четыре месяца. Суммы — от трёх до сорока семи тысяч. Итого за четыре месяца — триста восемнадцать тысяч.
Ресторан «Вереск» — девять списаний. Клуб «Облака» — семь. Бар «Хмель» — четыре. Кальянная «Дым» — шесть. Суммы — от четырёх до двадцати двух тысяч за вечер.
Я считал полтора часа. Пересчитывал. Итого за четырнадцать месяцев Кристина потратила два миллиона семьсот тысяч рублей. На губы, грудь, одежду, рестораны и клубы.
На счёте оставалось сорок восемь тысяч. Из трёх миллионов двухсот.
Сорок восемь тысяч. Мне стало холодно. Не от погоды — в блоке было двадцать два градуса. Просто стало холодно, и всё.
Я поменял пароль от карты. Перевёл остаток — эти сорок восемь — на мамин счёт.
Через шесть часов позвонила Кристина. Голос — другой. Не просящий. Требующий.
– Дима, карта не работает! Я в магазине стою, пятнадцать человек в очереди, а она не проходит! Ты что сделал?!
– Заблокировал.
– Как заблокировал?! Зачем?!
– Потому что за четырнадцать месяцев ты потратила два миллиона семьсот тысяч. На губы, грудь и клубы. А мне говорила, что на коммуналку не хватает.
Пауза. Три секунды. Четыре.
– Ты следишь за мной?!
– Я смотрю выписку по своей карте. По своему счёту. На который приходят мои боевые. За которые я здесь нахожусь, Кристина. За которые меня могут убить.
– Это наши деньги! Мы в браке! Я имею право!
– На триста пятьдесят тысяч за грудь — пока муж в командировке?
Она бросила трубку. Перезвонила через час. Уже тише. Уже с другой интонацией.
– Дим, ну ладно. Ну я потратила. Ну и что? Мне тут одной, мне тоскливо, мне надо как-то жить. Ты же там деньги получаешь, зачем они тебе там? Тут хоть с пользой.
– Губы — это с пользой?
– А что мне, стареть тут, пока ты воюешь?! Я молодая женщина! Мне тридцать два! Через пять лет уже никакие губы не помогут!
Я молчал. Она говорила ещё минут десять. Про одиночество, про подруг, у которых мужья «нормально зарабатывают и не жадничают», про то, что я «и так на всём готовом — кормят, одевают, крыша есть». Про то, что она жена военного и это «тоже подвиг — ждать».
Когда она замолчала, я сказал:
– Карту не разблокирую. На счёте ноль. Живи на свои.
– На какие свои?! Я не работаю!
– Вот и устройся.
Она снова бросила трубку.
Лёха написал вечером: «Брат, у неё мужик есть. Точно. Чёрная «Камри» стоит у твоего подъезда. Третью ночь подряд. Номера пробил — некий Ковалёв Артём Сергеевич, тридцать четыре года, из Воронежа».
Я прочитал. Положил телефон экраном вниз. Посидел минуту. Потом встал, вышел на улицу — у нас была площадка для перекуров за модулями. Стоял, смотрел на небо. Звёзд тут было много, не как в городе. Воздух пах пылью и соляркой.
Ковалёв Артём Сергеевич. Чёрная «Камри». Три ночи подряд.
Я не чувствовал ничего. Вообще ничего. Как будто внутри выключили свет.
Через десять минут я позвонил маме.
Тамара Ивановна, шестьдесят один год, бывший бухгалтер райпо, на пенсии. Живёт в однушке на Гагарина. Тихая, спокойная, никогда не лезет в мою жизнь. Кристину терпит. Молча.
– Мам, мне нужна помощь.
– Что случилось?
– Помнишь, я тебе перед отъездом доверенность оставлял?
– Помню. Генеральную. В сейфе лежит.
– Мне нужно, чтобы ты сходила к нотариусу. Оформить дарственную на квартиру. На себя.
Пауза. Мама молчала долго. Потом спросила:
– Дима, что она натворила?
– Потом расскажу. Мам, пожалуйста. Это важно.
– Хорошо.
Мама — бывший бухгалтер. Она не задавала лишних вопросов. Через неделю прислала фото — договор дарения, зарегистрированный в Росреестре. Квартира на Северной, пятый этаж, пятьдесят четыре квадрата — теперь собственность Тамары Ивановны Ракитиной.
Я посмотрел на фото. Печати, подписи, кадастровый номер. Всё чисто. Всё законно. Доверенность оформлена до командировки, в ней прописано право распоряжения недвижимостью. Мама сделала всё грамотно.
Я убрал телефон и впервые за четырнадцать месяцев улыбнулся.
Оставалось два месяца. Я дорабатывал спокойно. Кристина звонила — я брал трубку через раз. Она то кричала, то плакала, то включала ласковый голос: «Димочка, ну не дуйся, я же тебя люблю, я жду, мне без тебя плохо». Про Ковалёва Артёма Сергеевича не упоминала. Про клубы — тоже. Говорила, что «сидит дома, скучает, считает дни».
Лёха скидывал фото раз в неделю. Кристина в кальянной. Кристина в новом пальто. Кристина и чёрная «Камри» у подъезда — но уже реже. Может, поссорились. Может, деньги кончились, и стало неинтересно.
Я не комментировал. Просто сохранял.
Четырнадцатый месяц. Приказ о возвращении. Борт до базы, потом автобус до города. Я стоял на КПП с сумкой, в которой — форма, документы и папка. В папке — распечатка банковской выписки. Тридцать восемь страниц.
Ехал в автобусе четыре часа. Смотрел в окно на берёзы вдоль трассы. Апрель, снег почти сошёл, земля чёрная, мокрая. Я потирал безымянный палец. Кольцо было в кармане. Я его не надел.
Маме позвонил с дороги.
– Мам, я вернулся. Буду к вечеру.
– Слава Богу, сынок. Живой. Заехать ко мне?
– Сначала домой. Потом к тебе.
– Хорошо. Дима. Ты уверен? Насчёт квартиры?
– Уверен, мам.
Она помолчала. Потом:
– Ладно.
Подъезд. Пятый этаж. Лифт не работал — как всегда. Я поднялся пешком, с сумкой на плече. Дверь — новая. Я не менял дверь. Кристина поменяла. За мой счёт, разумеется.
Позвонил. Шаги за дверью. Замок щёлкнул. И вот она.
Первое, что я увидел — губы. Пухлые, блестящие, с розовым блеском. Потом — глаза, подведённые, с накладными ресницами. Потом — фигура. Новая грудь в обтянутой футболке, которую она бы раньше не надела.
– Димочка! – она кинулась обнимать. – Наконец-то! Я так ждала!
Пахла дорогим парфюмом. Волосы — нарощенные, до пояса. Ногти — миндаль, бежевый с золотом.
Я обнял. Коротко. Зашёл в квартиру. И увидел.
Мебель — новая. Диван — кожаный, угловой, минимум сто тысяч. Телевизор на стене — семьдесят пять дюймей, такого у нас не было. Шторы — бархатные, тёмно-зелёные, с кистями. На полу — ковёр, белый, длинноворсный.
Кухня. Кофемашина за восемьдесят тысяч — стояла на столешнице, красная, блестящая. Набор посуды, которого я не покупал. Холодильник — двухдверный, новый.
Всё. На мои деньги. На боевые. На те деньги, которые мне платили за то, что я четырнадцать месяцев спал в модульном блоке и каждый день мог не вернуться.
– Нравится? – Кристина стояла в дверях кухни, скрестив руки. Улыбалась. – Я тут ремонт небольшой сделала. Обновила всё. Чтоб тебе приятно было вернуться.
– Приятно, – сказал я. – Сколько?
– Что сколько?
– Сколько потратила на ремонт?
– Ну, не помню. Тысяч триста. Или четыреста. Какая разница, Дим? Ты же заработал. Это же для нас.
Для нас. Я поставил сумку на пол. Сел на новый кожаный диван. Он скрипнул.
– Кристина, сядь.
Она села. Напротив, в кресло. Тоже новое.
Я достал из сумки папку. Положил на стол. Открыл. Тридцать восемь страниц банковской выписки. Каждая строчка — списание. Каждая строчка — мои деньги.
– Что это? – она посмотрела.
– Выписка. За четырнадцать месяцев. Вот тут — «Афродита», сто двадцать тысяч, губы. Вот тут — «Афродита», триста пятьдесят, грудь. Вот — «Вереск», девять раз, итого семьдесят две тысячи. Клуб «Облака» — семь раз, сорок одна тысяча. Бар «Хмель». Кальянная «Дым». Вайлдберриз — триста восемнадцать тысяч за четыре месяца. Бутик «Мэри Лайн» — семьдесят одна тысяча. Одно платье.
Я листал страницы. Она сидела. Ногти с золотом впились в подлокотник.
– Итого — два миллиона семьсот тысяч. Из трёх миллионов двухсот, которые я заработал за четырнадцать месяцев в зоне. На счёте осталось сорок восемь тысяч. Которые я перевёл маме.
– Дима, я могу объяснить.
– Не надо. Я знаю про Ковалёва.
Она побледнела. Под тональным кремом это было видно — как будто лицо проступило сквозь маску.
– Какого Ковалёва?
– Артёма Сергеевича. Чёрная «Камри». Стояла у подъезда. Три ночи подряд.
– Это Светкин знакомый! Он её подвозил!
– Её. К нам в подъезд. Три ночи.
Она встала. Руки тряслись. Но не от страха — от злости. Я видел разницу. Страх — это когда человек сжимается. Злость — когда раздувается.
– Ты следил за мной! Ты своего дружка подговорил! Это подло!
– Подло — это потратить три миллиона мужа на губы и клубы, пока он в командировке. А потом встретить его с улыбкой и сказать «я так ждала».
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Это наша квартира, – сказала она. – Я тут хозяйка. Ты не можешь меня ни в чём обвинять. Мы в браке. Всё совместное. Хочешь развод — будем делить.
– Квартира, – я кивнул. – Давай поговорим о квартире.
Я достал из папки второй документ. Выписка из ЕГРН. Свежая, датирована февралём. Собственник — Ракитина Тамара Ивановна.
Положил на стол. Рядом с банковской выпиской.
Кристина взяла бумагу. Прочитала. Перечитала. Подняла голову.
– Что это?
– Дарственная. Я подарил квартиру маме. Два месяца назад.
– Ты не мог. Ты был там.
– У мамы генеральная доверенность. Которую я оформил до отъезда. На всякий случай.
На всякий случай. Я говорил эту фразу тогда, два года назад, когда сидел у нотариуса. «Мало ли что». Тогда я имел в виду — если меня убьют. Чтобы мама могла распорядиться. А теперь «мало ли что» означало другое.
Кристина стояла с бумагой в руках. Ногти с золотом на белом листе. Губы — те самые, за сто двадцать тысяч — приоткрыты.
– Ты не имел права, – сказала она. – Это совместно нажитое. Я буду оспаривать.
– Квартира куплена по военной ипотеке. До брака. На мои средства. Оспаривай.
Это было правдой. Квартиру я оформил в две тысячи двадцатом, свадьба — в восемнадцатом. Но ипотеку я взял в семнадцатом, до знакомства с Кристиной. Квартира — моя. Была моя. Теперь — мамина.
– Собирай вещи, – сказал я. – Свои вещи. Которые были до меня. Остальное — куплено на мои деньги. Остаётся здесь.
– Ты меня выгоняешь?!
– Я прошу тебя покинуть квартиру, которая тебе не принадлежит.
Она бросила бумагу на пол. Схватила телефон. Набрала кого-то. Я слышал гудки, потом мужской голос. Она вышла в коридор, зашептала.
Ковалёв Артём Сергеевич. Наверное.
Я остался сидеть на кожаном диване. Который она купила за мои деньги. В квартире, которая теперь принадлежит моей маме. Со стены смотрел телевизор за полторы сотни — семьдесят пять дюймей чёрного экрана.
Руки лежали на коленях. Спокойные. Я потёр безымянный палец — привычка. Кольца не было. Оно лежало в кармане куртки, в прихожей. Я его так и не надел.
Через час Кристина вышла из спальни с двумя чемоданами. Теми самыми, с которыми она переехала ко мне восемь лет назад. Только тогда они были дешёвые, тканевые. А эти — «Самсонайт», жёсткие, бирюзовые. Куплены в октябре, судя по выписке, — за тридцать семь тысяч за комплект.
– Ты об этом пожалеешь, – сказала она в дверях.
– Может быть.
Дверь закрылась. Новая дверь, которую она поставила за мои деньги. Хорошая, тяжёлая, с тремя замками.
Я сидел. Было тихо. Кофемашина на кухне мигала красным — ждала, когда нальют воду. Я встал, налил. Нажал кнопку. Она загудела, и через минуту в чашку потекла тёмная струйка с пенкой.
Кофемашина за восемьдесят тысяч. Кофе — действительно вкусный.
Я стоял у окна с чашкой и смотрел вниз. Кристина вышла из подъезда, тащила чемоданы к дороге. Остановила такси. Жёлтая машина, не «Камри».
Я не чувствовал победу. Не чувствовал облегчение. Чувствовал пустоту. Ту же, что тогда, когда Лёха написал про Ковалёва. Как будто внутри выключили свет, и осталась только кофемашина, которая гудит в тишине.
Вечером поехал к маме. Она открыла дверь, обняла. Долго. Пахла пирогами — напекла, ждала.
– Живой, – сказала она. – Главное — живой.
– Живой, мам.
Мы сидели на кухне, ели пироги с капустой. Она не спрашивала про Кристину. Я сам сказал:
– Она уехала. Собрала вещи.
– Я знаю. Она мне звонила. Кричала. Сказала, что я «змея» и что она подаст в суд.
– Пусть подаёт.
Мама посмотрела на меня. Тихо.
– Может, жёстко получилось, сынок? Квартиру-то переоформлять без разговора?
– Мам. Она два миллиона семьсот тысяч потратила. На губы и клубы. Пока я там был. И мужика к нам домой водила.
Мама помолчала. Отломила кусок пирога. Прожевала.
– Ладно, – сказала она. – Ладно.
Прошло три месяца. Кристина подала на развод. И на раздел имущества. Адвокат посмотрел документы и сказал ей, что квартира по военной ипотеке, оформлена до брака, дарственная зарегистрирована до подачи заявления о разводе. Оспорить — можно попытаться, но шансы невелики.
Она живёт у подруги. Пишет мне в мессенджер раз в неделю. То «ты за это ответишь», то «Дима, давай поговорим, я всё объясню». Я не отвечаю.
Лёха говорит: «Мягко ты с ней. Я бы замки поменял в первый день и вещи на лестницу выставил».
Мама говорит: «Может, жёстко получилось. Всё-таки жена. Восемь лет».
Восемь лет. Два миллиона семьсот тысяч. Новые губы, новая грудь, кожаный диван и чёрная «Камри» у подъезда.
Я сижу в этой квартире, которая теперь мамина. Пью кофе из машины за восемьдесят тысяч. Кольцо обручальное лежит в ящике комода. Я его так и не надел.
Перегнул я с переоформлением? Или правильно подстраховался — пока она всё не спустила?