Допрос продолжался три часа. Громов и его люди задавали вопросы, сверялись с данными, делали пометки. Мы с Артёмом рассказывали всё: от первых экспериментов до текущего состояния Алисы, от роли Павла до тайного архива, от ночных гулов до разговоров с «Графом». Женщина с ноутбуком записывала каждое слово, её лицо оставалось непроницаемым, но пальцы летали по клавиатуре с пугающей скоростью.
Когда мы закончили, Громов долго молчал, глядя куда-то в стену. Потом перевёл взгляд на нас:
— То, что вы рассказываете, выходит за пределы моей компетенции. Я должен связаться с центром. Но прежде... — Он повернулся к двери. — Пригласите Марфу Игнатьевну.
Марфа вошла, как всегда, безупречная — строгий костюм, собранные волосы, ледяное выражение лица. Но я заметила, как дрожат её руки, как она сжимает их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Она села на предложенный стул и уставилась в одну точку на стене, избегая наших взглядов.
— Марфа Игнатьевна, — начал Громов, — вы работаете в этом доме более двадцати лет. Вы были здесь, когда создавался проект «Феникс». Вы были здесь, когда случилась авария. Вы знаете больше, чем кто-либо. Не хотите ли дополнить показания коллег?
Молчание. Долгое, тягучее, как патока. Я смотрела на неё и видела, как внутри неё идёт борьба — между многолетней привычкой хранить тайны и желанием наконец сбросить этот груз.
— Я расскажу, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Но не вам. Ей.
Она повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — впервые на моей памяти, даже когда она рассказывала об Алисе, она не плакала. Сейчас плакала.
— Вы имеете право знать, Вероника. Потому что вы единственная, кто действительно пытается помочь. А я... я молчала пять лет. Я покрывала. Я помогала прятать концы в воду. И я больше не могу.
Громов кивнул женщине с ноутбуком, та отключила запись. Он понял: то, что последует дальше, не для протокола. По крайней мере, не сейчас.
Марфа Игнатьевна начала рассказ. Медленно, с паузами, словно вытаскивая каждое слово из самой глубины души.
— Я знаю Игоря с детства. Он был младше Артёма, всегда в тени брата. Артём — гений, учёный, любимец отца. Игорь — красивый, обаятельный, но... пустой. Он хотел признания, хотел денег, хотел доказать, что тоже чего-то стоит. Когда Артём начал «Феникс», Игорь ухватился за это как за шанс.
Она перевела дыхание.
— Он финансировал первые этапы. Не из любви к науке — из любви к деньгам, которые можно было на этом заработать. Он привлёк инвесторов — тех самых, о которых вы говорили. Людей, которым было плевать на спасение умирающих, на этику, на будущее. Им нужен был продукт. Нужна была технология, которую можно продать. Любой ценой.
— Я не знал, — тихо сказал Артём. Его лицо было белым как мел. — Я думал, деньги отца... Я не знал, что Игорь...
— Знал, — жёстко оборвала Марфа. — Знал и молчал. Потому что если бы ты узнал, кто реальные инвесторы, ты бы остановил проект. А он не мог этого допустить. Он уже пообещал им результаты.
— Откуда вы знаете? — спросила я.
Она посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что я пожалела о вопросе.
— Потому что я была с ним. С Игорем. Мы... у нас были отношения. Несколько лет. Я любила его. Глупо, по-бабьи, хотя должна была понимать, кто он.
Тишина в комнате стала абсолютной. Даже Громов, видавший виды профессионал, замер.
— Я узнала случайно, — продолжила Марфа. — Нашла документы у него в кабинете. Контракты, обязательства, сроки. Он продавал «Феникс» ещё до того, как проект был завершён. Продавал душу своего брата. И душу Алисы.
— И вы молчали? — спросила я.
— А что я могла сделать? — в её голосе прозвучало отчаяние. — Рассказать Артёму? Он бы не поверил — я для него всегда была просто прислугой. Рассказать Алисе? Она бы ушла, забрала Павла, разрушила всё. Рассказать кому-то ещё? Кому? Я была одна. И я... я любила его. Думала, он изменится. Думала, если проект удастся, всё будет хорошо.
— А потом случилась авария, — тихо сказала я.
Марфа кивнула, слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.
— Авария, которая убила троих. И Алису... Алису, которая стала ни здесь, ни там. Игорь испугался. Он думал, инвесторы придут за ним, потребуют ответа. Он предложил мне сделку: я молчу о его роли, он уходит из проекта, оставляет всё Артёму. А я... я согласилась. Потому что боялась, что если правда выйдет наружу, Артём сломается окончательно. И Павел останется ни с чем.
— Вы покрывали его пять лет, — сказал Артём. Голос его звучал глухо, как из могилы. — Вы знали, что он предатель, и молчали.
— Да, — ответила Марфа просто. — И я буду нести это до конца своих дней. Но теперь, когда пришли они, — она кивнула на Громова, — я больше не могу. Если Игорь как-то связан с этим визитом, если он снова предал... я должна сказать.
— Он не связан, — вмешался Громов. — По крайней мере, напрямую. Мы вышли на этот объект через другие каналы. Но информация, которую вы только что сообщили, многое объясняет. В том числе и то, почему некоторые инвесторы проявляли такой интерес к судьбе проекта после аварии.
Он встал.
— Мне нужно доложить в центр. Но предварительно я могу сказать: то, что происходит здесь, слишком сложно, чтобы решать это простым отключением. Здесь замешаны не только технологии, но и человеческие жизни. И судьбы. Мы вернёмся к этому разговору. А пока... — Он посмотрел на нас троих — Артёма, Марфу, меня. — Вы свободны. Но не покидайте поместье. Вы понадобитесь для дальнейших разбирательств.
Он вышел. Женщина с ноутбуком за ним. Дверь закрылась. Мы остались втроём в тишине, нарушаемой только всхлипываниями Марфы.
Я подошла к ней и села рядом. Взяла за руку — ту самую, которая всегда была холодной и жёсткой, а сейчас дрожала.
— Вы поступили неправильно, — сказала я тихо. — Но я понимаю, почему. Любовь — плохой советчик. Особенно когда любишь не того.
Она подняла на меня глаза — красные, опухшие, но в них впервые за всё время не было защиты.
— Вы простите меня? — прошептала она.
— Не мне прощать, — ответила я. — Но я не сужу. И Артём, надеюсь, тоже поймёт. Со временем.
Артём стоял у окна, спиной к нам. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Но когда он обернулся, в его глазах не было ненависти. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Я не знаю, что чувствовать, — сказал он. — Мой брат предал меня. Женщина, которой я доверял больше всех, кроме Алисы, скрывала это пять лет. Мой дом стал ловушкой. А единственный человек, который пытается помочь, — чужая гувернантка, которая вошла сюда несколько месяцев назад.
Он подошёл к Марфе и остановился перед ней.
— Я не прощаю, — сказал он. — Пока. Но я понимаю. И это уже что-то.
Марфа кивнула и снова разрыдалась. Я обняла её, чувствуя, как сотрясается её худое, жёсткое тело, которое пять лет носило непосильную ношу лжи. И думала о том, что в этой истории нет однозначных героев и злодеев. Есть только люди. Со своей болью, слабостями, ошибками. И с надеждой на искупление.
Вечером я пришла к Павлу. Он сидел в своей «штаб-квартире» и рисовал. На этот раз — не узоры, не лица, а простую картинку: три фигуры, стоящие рядом — мужчина, женщина и мальчик. И четвёртая, чуть поодаль, но тоже в кругу. Марфа.
— Ты знаешь? — спросила я.
Он кивнул.
— Она плакала. Я слышал. Ей больно. Как тёте Лисе. Но по-другому.
— Да, — сказала я. — Ей больно. Но теперь она не одна.
Павел посмотрел на рисунок, потом на меня.
— Мы все не одни, — сказал он. — Теперь.
И я поняла, что этот мальчик, которого все считали аутистом, неспособным к эмпатии, на самом деле был самым мудрым из нас. Он видел суть. И его простота была сложнее любых наших взрослых конструкций.
💗 Если эта история затронула что-то внутри — ставьте лайк и подписывайтесь на канал "Скрытая любовь". Каждое ваше сердечко — как шепот поддержки, вдохновляющий на новые главы о чувствах, которых боятся вслух. Спасибо, что читаете, чувствуете и остаетесь рядом.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/683960c8fe08f728dca8ba91