Бывало, что и иными способами распространялась Россия.
«Или, наконец, русский народ принимал под свой кров и защиту такие народы, которые, будучи окружены врагами, утратили уже свою национальную самостоятельность или не могли долее сохранять ее, как армяне и грузины».
Эти небольшие закавказские христианские царства еще со времен Грозного и Годунова молили о русской помощи и русском подданстве, которое одно могло сохранить их народность и государственность. Но только император Александр I в начале своего царствования, после долгих колебаний, согласился наконец исполнить это желание, убедившись предварительно, что грузинские царства, донельзя истомленные вековой борьбой с турками, персами и кавказскими горцами, не могли вести долее самостоятельного существования и должны были или утонуть в мусульманском море и раствориться, или присоединиться к единоверной России и сохраниться.
Делая этот шаг, Россия знала, что принимает на себя тяжелую обузу безо всяких видимых выгод, хотя, может быть, не предугадывала, что она будет столь тяжела: Россия получила несколько войн поочередно, то с Турцией, то с Персией (лишь давняя вражда и соперничество между ними не позволили им объединиться против России), и, пожалуй, главную язву, нажитую Россией этим благодеянием, – непрерывную шестидесятилетнюю борьбу с кавказскими горцами. «Как бы то ни было, ни по существу дела, ни по его форме тут не было завоевания, а было подание помощи изнемогавшему и погибавшему». По-христиански.
Были и исключения из правил, например, Польша. Не желая тратить времени своего и вашего на эту набившую оскомину тему, отсылаю интересующихся польским вопросом к работе Сергея Михайловича Соловьева «История падения Польши». Основательный труд, как, впрочем, и все, вышедшее из-под пера нашего выдающегося и крайне плодовитого историка. Чтобы не возвращаться более к этому вопросу, скажу лишь, что ни Россия, ни Австрия с Пруссией соединенными усилиями не приложили столько стараний для разрушения польского государства, как сами поляки, главным образом, польский гонор, польская шляхта, буйная, заносчивая, вечно пьяная (очень хорош и колоритен собирательный тип этого привилегированного класса, вышедший из-под пера Сенкевича, – пан Заглоба), непримиримая к православным и протестантским диссидентам, козыряющая к месту и не к месту своим священным liberum veto. О сохранении коего, между прочим, более самой шляхты пеклись доброжелательные соседи, не желающие выпускать из своих рук такой удобный рычаг воздействия на внутреннюю и внешнюю политику Речи Посполитой.
Заканчивая краткий очерк российских «агрессивных» завоеваний, переходим к теме: «Европа ли Россия?»
Еще весьма популярен среди нашей прогрессивной общественности взгляд (напоминаю, что это писано полтора века назад, а, кажется, что сегодня), что видимая недоброжелательность Европы, которая проявляется явно как на межгосударственном уровне, так и на уровне общественного мнения рядовых европейцев, является лишь следствием незнания Европы России, следствием невежества относительно России. Наша пресса обходит эту проблему молчанием, враги на нас клевещут. Где же бедной Европе узнать истину?
Этот взгляд просто курам на смех, по-русски говоря. «Почему же Европа, – которая все знает от санскритского языка до ирокезских наречий, от законов движения сложных систем звезд до строения микроскопических организмов, – не знает одной только России? Смешно оправдывать незнанием, наивностью и легковерием мудрую как змий Европу, точно будто об институтке дело идет. Европа не знает, потому что не хочет знать, или, лучше сказать, знает так, как знать хочет, то есть как соответствует ее предвзятым мнениям, страстям, гордости, ненависти и презрению. Смешны эти ухаживания за иностранцами с целью показать им Русь лицом, а через их посредство просветить и заставить прозреть заблуждающееся и ослепленное общественное мнение Европы. …Для Европы это будет напрасный труд: она и сама без нашей помощи узнает, что захочет, и если захочет узнать».
С учетом опыта последних лет можно с уверенностью утверждать: не захочет. И не захочет никогда. Придерживаться противоположного взгляда означает лишь пребывать в плену собственных иллюзий или внутренне готовиться к переходу в этнографическое состояние.
Дело в том, что Европа не признает нас своими. Она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, пожалуй, и враждебное, а вместе с тем и такое, что не может служить ей простым материалом, из которого она могла бы извлекать свои выгоды, как извлекает из Китая, Индии, Африки, большей части Америки и т. д., – материалом, который можно бы формировать и обделывать под свои нужды.
Еще раз: она видит в России, как мы убедились с помощью наших братьев-хохлов, не чуждое только, но и враждебное начало. Как ни рыхл и мягок оказался верхний, наружный, выветрившийся и обратившийся в глину слой, представляющий собой нашу вороватую элиту, все же Европа понимает или, точнее сказать, инстинктивно чувствует, что под этим слоем лежит еще пока (лежит ли?) крепкое, твердое, нетронутое гнилью ядро, которое не растолочь, не размолотить, не растворить, которое, следовательно, нельзя ассимилировать, претворить в свою плоть и кровь и продержаться на этом еще несколько веков, которое имеет силу и притязание жить своей независимой, самобытной жизнью.
Как перенести это гордой своими заслугами и достижениями Европе? Как отказаться этому благоустроенному и ухоженному саду, но уже отцветающему и увядающему, от такой огромной порции органического и неорганического удобрения?
«Русский человек в глазах Европы может претендовать на достоинство человека только тогда, когда потеряет (окончательно, ибо процесс идет, даже СВО его не остановила) свой народный национальный облик». Как потеряли его под давлением романо-германского мира наши славянские «братья», чехи, которые, претерпев много от неметчины, были некогда застрельщиками панславизма, словенцы, словаки, черногорцы, хорваты, босняки и прочие «братушки». И одиноких сербов всеми силами толкают на ту же дорожку.
Продолжение следует.