— Виталь, я квартиру продала.
Виталик услышал эти слова во вторник вечером и несколько секунд просто стоял посреди кухни, держа телефон так, будто тот внезапно стал тяжелее.
— Как продала? Когда?
— В пятницу документы подписала. Деньги уже на карте. — Вера Павловна говорила ровно, без лишних слов, как человек, который давно всё решил и теперь просто сообщает факт. — Я к вам переезжаю. Снимать я ничего не буду, Виталь, имей в виду. Не для того продавала.
— Мам…
— Что — мам? Я шестьдесят три года. Мне в Электростали одной сидеть? Ты там, Москва рядом, а я что — чужая?
Виталик прошёл в комнату. Настя сидела на диване с ноутбуком на коленях, что-то просматривала по работе. Она подняла глаза — и всё поняла по его лицу раньше, чем он открыл рот.
— Мама квартиру продала, — сказал он.
Настя медленно закрыла ноутбук.
— И?
— Хочет к нам переехать.
В комнате стало очень тихо. За окном февраль гнал по асфальту мелкую снежную крошку, и фонари во дворе светили тем холодным белым светом, от которого всё кажется немного нереальным.
— Насовсем? — спросила Настя.
— Насовсем.
Она встала. Прошлась к окну, постояла, глядя вниз на двор. Виталик ждал — он всегда ждал, когда Настя думала. Это была одна из немногих вещей, которые он в ней понимал точно: она никогда не говорила первое, что приходило в голову.
— У меня однушка стоит пустая, — сказала она наконец. — Жильцы съехали в январе, новых пока нет. Пусть там живёт. Бесплатно.
Виталик выдохнул так, будто держал воздух последние пять минут.
— Настя, ты серьёзно?
— Я всегда серьёзно. Позвони ей.
Он позвонил. Вера Павловна выслушала молча. Потом спросила:
— Это Настина квартира?
— Ну да, она же сказала — бесплатно, мам.
— Значит, она меня к себе пускает из милости, — произнесла Вера Павловна таким тоном, каким говорят не вопросы, а приговоры.
— Мам, это не милость, это…
— Я подумаю, — сказала она и отключилась.
Виталик смотрел на погасший экран телефона. Настя стояла в дверях комнаты и смотрела на него.
— Она подумает, — сообщил он.
— Я слышала.
***
Думала Вера Павловна ровно сутки.
На следующий вечер она позвонила сама — не Виталику, а Насте. Это был первый звонок за три года, который она сделала невестке напрямую, минуя сына. Настя увидела имя на экране и приняла вызов без паузы.
— Анастасия, я хочу посмотреть квартиру.
— Хорошо. Когда вам удобно?
— В субботу.
— Договорились. Я вас встречу.
Они приехали вдвоём — без Виталика. Он порывался поехать тоже, но Настя покачала головой: «Не надо». Он не понял почему, но возражать не стал.
Однушка находилась в двадцати минутах езды от их дома — панельная девятиэтажка, но хорошая, ухоженная, с домофоном и чистым подъездом. Настя открыла дверь и пропустила Веру Павловну вперёд.
Та вошла и сразу начала смотреть — внимательно, цепко, как человек, который ищет изъяны. Прошла по коридору, заглянула в ванную, открыла встроенный шкаф. В кухне потрогала плиту, двинула ящик тумбы.
— Ремонт сами делали?
— Я делала. Три года назад.
— Сколько вложили?
Настя ответила без паузы:
— Полтора миллиона.
Вера Павловна посмотрела на неё. Потом снова обвела взглядом кухню.
— Небольшая квартира, — сказала она наконец.
— Однокомнатная, — согласилась Настя.
— Мне куда гостей принимать?
— Гостей можно принимать у нас. Или здесь — в кухне помещается четыре человека спокойно.
— А если я Тамару позову — ночевать оставить?
— Диван в комнате полноценный, двуспальный.
Вера Павловна подошла к окну. За стеклом февраль лежал на крышах ровным белым слоем — без изысков, без украшений. Настя стояла у дверного косяка и молчала. Она умела молчать так, что в этом молчании не было ни заискивания, ни вызова — просто факт: вот квартира, вот условия, решение за вами.
— Я подумаю, — снова сказала Вера Павловна.
Они вышли на улицу. У подъезда Настя протянула ей запасной ключ.
— Возьмите. Чтобы можно было зайти ещё раз, если захотите.
Вера Павловна посмотрела на ключ. Взяла. Убрала в сумку, не сказав ни слова.
Они разъехались в разные стороны.
***
Тамара Ивановна появилась в этой истории сама — как появляются все люди, которые умеют оказываться рядом в нужный момент.
Она жила у дочери в двухкомнатной квартире в Марьино уже второй год и при каждом удобном случае упоминала, как ей там хорошо. «Дочка меня не выгнала в чужую квартиру, — говорила она, не говоря этого прямо. — Мы вместе, как и должно быть».
Они с Верой Павловной дружили тридцать лет. Вместе работали, вместе провожали мужей на тот свет — Тамарин ушёл первым, Верин через два года. У них было то особое взаимопонимание, которое складывается между людьми, прожившими похожие жизни: одинаковые потери, одинаковые обиды, одинаковое ощущение, что мир с каждым годом становится чуть менее справедливым.
Вера Павловна позвонила ей в воскресенье вечером, сразу после смотрин.
— Ну и как? — спросила Тамара.
— Квартира хорошая, — призналась Вера Павловна. — Ремонт нормальный. Техника новая.
— Но?
— Но однокомнатная. И — Тамара, ты понимаешь — это её квартира. Не их. Настина. Значит, я там буду жить на её условиях. Захочет — скажет выметаться, и что я сделаю?
— Вот именно, — сказала Тамара негромко. — Вот именно, Вера. Ты понимаешь, что тебя, по сути, выпроваживают? Они в трёшке живут, три комнаты — и места для тебя нет? А тебя — в однушку, да ещё как будто одолжение делают.
— Виталик говорит, там его кабинет…
— Кабинет! — Тамара произнесла это слово так, будто это была шутка. — У моего зятя тоже был «кабинет». До тех пор, пока я не приехала.
Вера Павловна помолчала.
— Она полтора миллиона в ту квартиру вложила.
— Ну и что с того? Ты его мать. Это что-то значит или нет?
После этого разговора Вера Павловна перестала думать об однушке как о подарке. Она начала думать о ней как о способе держать её подальше.
***
Прошла неделя.
Виталик ждал. Настя не торопила — она вообще не поднимала эту тему, словно решение уже было принято и оставалось только подождать, пока остальные до него дойдут. Она работала, ездила на работу, возвращалась, готовила ужин, разговаривала с мужем о разных вещах — но не об этом.
Виталик ценил её за это. И немного побаивался.
На восьмой день позвонила мать. Виталик взял трубку в прихожей, и Настя слышала разговор из кухни — не слова, но интонации. Сначала ровный голос матери, потом мнущееся «мам, ну…» Виталика, потом снова мать — уже тверже.
Он вошёл в кухню с телефоном в руке.
— Мама предлагает другой вариант.
— Слушаю, — сказала Настя.
— Она хочет переехать сюда. В третью комнату. И готова отдать двести тысяч — в счёт ипотеки.
Настя положила на стол то, что держала в руках. Посмотрела на мужа.
— Двести тысяч, — повторила она.
— Настя, она…
— Виталь. Я предложила твоей маме квартиру. Бесплатно. Хорошую квартиру, в которую я вложила полтора миллиона своих личных денег — не наших, не ипотечных, своих, которые я заработала до тебя. Она отказалась, потому что ей не понравился метраж. Теперь она хочет въехать сюда за двести тысяч?
— Она не отказывалась, она думала…
— Она думала неделю. И придумала вот это.
Виталик молчал. Он стоял у холодильника и смотрел на жену с тем выражением, которое Настя знала хорошо: он всё понимал, но переступить через себя пока не мог.
— Это же мама, — сказал он наконец.
— Я знаю, кто это. Но я тоже не чужая тебе, Виталь.
Он ушёл в коридор, перезвонил матери. Настя слышала, как он говорит — тихо, осторожно, подбирая слова. Потом снова тишина. Потом он вернулся.
— Она обиделась.
— Я заметила.
***
Лёша Громов работал с Виталиком в одном отделе уже пять лет. Они не были друзьями в полном смысле слова — скорее теми людьми, с которыми можно говорить прямо, без дипломатии. Лёша был женат вторым браком, первый закончился именно из-за тёщи, и на эту тему у него были очень чёткие взгляды.
Виталик рассказал ему всё в среду за обедом — сам не зная зачем, просто искал кого-то, кто скажет «ты правильно делаешь».
Лёша не сказал этого.
— Слушай, — произнёс он, отодвинув тарелку. — Ты понимаешь, что происходит?
— Что?
— Твоя мать продала квартиру. Деньги у неё есть. На двести тысяч, конечно, в Москве ничего не купишь, но снять нормальную однушку — вполне. Или доплатить и купить что-то в области. Но она не хочет снимать и не хочет покупать. Она хочет к вам.
— Ну, она одна, ей…
— Ей шестьдесят три, Виталь. Не девяносто три. Это не про одиночество и не про деньги. Настя предложила ей конкретное жильё — бесплатно, хорошее. Она отказалась. Почему?
Виталик молчал.
— Потому что в однушке она будет сама по себе, — сказал Лёша. — А в вашей трёшке — в центре. Понимаешь?
— Ты её не знаешь.
— Зато я знаю, чем такие истории заканчиваются, — ответил Лёша спокойно. — Я прожил это. Не рассказываю тебе, что делать. Просто — имей в виду.
Виталик ехал домой и думал об этом разговоре. Лёша был неприятно точен — это раздражало и одновременно не давало покоя.
***
Это произошло в пятницу вечером.
Настя была дома — работала за ноутбуком в комнате, когда услышала звонок в дверь. Виталик должен был прийти через час. Она вышла в прихожую, глянула в глазок — и на секунду замерла.
За дверью стояла Вера Павловна. С двумя большими сумками.
Настя открыла дверь.
— Добрый вечер, Вера Павловна.
— Добрый. — Свекровь шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения. Поставила сумки у стены. Оглядела коридор так, будто уже прикидывала, где что расставить. — Виталик знает, что я приеду?
— Это у него надо спросить.
Вера Павловна сняла пальто, повесила на крючок — на тот крючок, где обычно висел Настин шарф. Настя смотрела на это молча.
— На несколько дней, — сказала свекровь. — Осмотреться.
— Вера Павловна. Виталик вас предупредил?
— Я ему написала.
— Написали — это не согласовали.
Вера Павловна посмотрела на неё. В этом взгляде было многое — и обида, и что-то острее обиды, то, что накапливалось, судя по всему, не одну неделю.
— Значит, я здесь не желанный гость, — произнесла она — не спросила, констатировала. Громко. — Сама в трёхкомнатной квартире живёт, как барыня, а мать мужа должна в однушке ютиться!
— Вера Павловна, — сказала Настя ровным голосом.
— Что — Вера Павловна? Я что, неправду говорю? Три комнаты, и для меня места нет! А Настина квартира — это одолжение, да? Это подачка!
— Я вам предложила квартиру, в которую вложила полтора миллиона рублей. Свои деньги. Бесплатно. Это не подачка — это всё, что я могла предложить.
— А могла бы и комнату выделить!
— Третья комната — кабинет Виталика. Он работает из дома. Это не декорация.
— Кабинет! — Вера Павловна произнесла это слово с той же интонацией, с какой, судя по всему, произносила его Тамара. — Это я уже слышала.
В прихожей хлопнула дверь — пришёл Виталик. Он увидел мать, увидел сумки, увидел лицо Насти — и остановился на пороге.
— Мам… я же написал, что мы не договорились ещё…
— Ты написал «давай поговорим». Я и приехала — поговорить.
— С вещами, — тихо сказала Настя.
Виталик посмотрел на жену. Потом на мать. Потом снова на жену.
И впервые за всю эту историю — Настя видела это по его лицу, по тому, как он выпрямился, — он принял сторону.
— Мама, — сказал Виталик. — Настя права.
Вера Павловна уставилась на сына.
— Что?
— Настя предложила тебе квартиру. Хорошую. Бесплатно. Ты отказалась. Потом ты предложила деньги за комнату здесь — мы отказались. Теперь ты приехала с вещами без предупреждения. Это нечестно.
— Я твоя мать.
— Я знаю, кто ты. — Он говорил негромко, но в голосе не было той мягкости, за которой обычно прятался. — Ты можешь остаться на три дня — как гостья. Потом мы ещё раз съездим в однушку. Или будем искать другие варианты. Но здесь насовсем — нет.
Вера Павловна смотрела на него долго. Так смотрят на человека, которого считали своим и вдруг обнаружили в чужом лагере.
— Ясно, — сказала она наконец.
Взяла сумки. Обе сразу.
— Мам, куда ты…
— К Тамаре. У неё хотя бы двери открыты.
Она не попрощалась с Настей. Просто вышла — и дверь за собой закрыла аккуратно, без хлопка. Это было почти хуже, чем если бы хлопнула.
Виталик стоял в прихожей и смотрел на закрытую дверь.
— Я правильно сделал? — спросил он.
— Ты сделал честно, — ответила Настя. — Это не всегда одно и то же, но в этот раз — да.
***
Три дня Вера Павловна не звонила.
Настя не звонила тоже. Виталик писал матери — коротко, без давления: «Мам, как ты?» Она отвечала: «Нормально». И всё.
На четвёртый день она позвонила сама. Виталик взял трубку в спальне, и на этот раз Настя не слушала. Она сидела в комнате с ноутбуком и намеренно надела наушники — не потому что боялась услышать, а потому что это был их разговор. Матери и сына. И влезать в него она не собиралась.
Виталик пришёл через двадцать минут. Сел рядом.
— Она у Тамары, — сказал он. — Говорит, что ей там хорошо. Что некоторые умеют принимать.
Настя сняла наушники.
— Ключ от однушки у тебя есть?
— Да.
— Предложение остаётся в силе. Не как условие — просто как факт. Квартира стоит пустая, и я не собираюсь это скрывать.
Виталик кивнул. Потом спросил — тихо, без обвинений:
— Ты не жалеешь?
Настя подумала. По-настоящему подумала, прежде чем ответить.
— О чём именно?
— О том, что не уступила.
— Я предложила квартиру, Виталь. Полностью оборудованную, бесплатно, в хорошем районе. Это не «не уступила». Это — уступила, насколько могла.
Он помолчал.
— Она не примет, — сказал он наконец. Не с горечью — просто как факт. — Не сейчас. Может, потом.
— Может быть.
За окном февраль не обещал ничего — ни потепления, ни ясности. Просто лежал на карнизах ровным слоем и делал своё дело: отделял то, что было, от того, что будет.
Однушка стояла пустой.
Ключ лежал в кармане Виталика.
А Вера Павловна сидела у Тамары и рассказывала, как невестка живёт барыней в трёхкомнатной квартире — и, судя по всему, верила в это так крепко, что никакие полтора миллиона и никакой бесплатный ремонт эту веру поколебать не могли.
Некоторые истории не заканчиваются примирением. Они просто заканчиваются — и остаются висеть в воздухе, как февральский холод: не злой, не добрый, просто — такой, какой есть.
Но Виталик и представить не мог, какая хитрая игра уже началась в голове у его обиженной матери. Вера Павловна не собиралась просто сидеть у Тамары и жаловаться на жизнь. Она решила узнать всю правду о своей невестке... И то, что она выяснила, могло разрушить их брак навсегда.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. [Читать 2 часть →]