Деревня, куда направлялся Семён Иванович называлась Старые Боровки, и находилась она, как говорили в городе, «у черта на куличках». Сентябрь стоял золотой, и Семён Иванович, заводской мастер, решил: отпуск — время для новых впечатлений. Взял билет на поезд, потом трясся в автобусе, а последние двадцать километров его вёз видавшие виды «уазик»
Встретили по-деревенски — хлебосольно. Стол ломился так, что скатерть, казалось, вот-вот треснет по швам. Пироги с творогом, сочни с капустой (хрустящие, с лучком), тушёная в печи баранина, от которой исходил такой дух, что слюна набегала мгновенно, вяленое мясо, прозрачное на свет, и, конечно, речная рыба — копчёная, с золотистой чешуйкой и янтарным жирком. Свекор дочки, Михаил Петрович, мужик кряжистый, с руками-лопатами и хитринкой в глазу, под все это великолепие выставил мутный самогонный кувшин.
— Своя, Семён, на брусничке настоянная, — подмигнул он. — Не чета вашему магазинному палёному.
Семён Иванович обычно отказываться не умел. Выпивал в компании, мог расслабиться в пятницу после трудовой недели. Отказать свату значило не уважить дом. Посидели долго, говорили о жизни, о заготовках, о том, как нынче гриб пошёл. Легли за полночь.
Утро навалилось свинцовой тяжестью. Голова гудела, как трансформаторная будка, во рту будто кошки ночевали. Сквозь ватную пелену сна до Семёна Ивановича донесся приглушённый, яростный шёпот. Он доносился из-за перегородки. Голос свата:
— Ну дай глоточек, Нюр... Ну извелась вся башка, сил нет...
— Терпи, — отрезал голос сватьи твёрдо, как рельс по шпале стукнул. — До вечера терпи. Вот в бане попаришься, тогда можно. А сейчас не позорься перед городским.
Семён Иванович прикрыл глаза. Мысль о стопке показалась ему не просто желанной — спасительной. В городе он бы сейчас нашёл пузырёк в холодильнике, опрокинул и полегчало бы. Но здесь — чужой дом, люди. Проявив корректность, он пересилил себя, умылся ледяной колодезной водой и вышел к завтраку с бодрым, как ему казалось, видом.
— Чего, Семён, бледный? — спросила сватья, пододвигая тарелку со вчерашними пирогами. — И не ешься что-то?
— Да что вы, Нюра, выспался отлично, воздух у вас — закачаешься, — соврал Семён Иванович, с тоской глядя на еду. — Может, по грибы сходим? До бани-то ещё часа три.
Сват, помятый, но уже опохмелившийся крепким чаем, с готовностью вскочил:
— Это мы мигом! Корзинки в сенях.
Бродили по бору долго. Грибы — подосиновики да белые — то и дело выглядывали из-под опавшей хвои. Не сказать, что коси косой, но корзинки наполнялись легко и быстро. Гул в голове понемногу стихал, сменяясь приятной усталостью. Семён Иванович, отойдя от свата подальше, вышел на небольшую поляну, окружённую молодым сосняком. Солнце пробивалось сквозь рыжие стволы. Он сел на трухлявый пень, достал сигарету, закурил.
Тишина стояла звенящая. Вдруг хрустнула ветка. Из-за сосен вышел старичок. Невысокий, в простой холщовой рубахе и старых кирзовых сапогах, с бородкой-клинышком. Глаза у него были светлые, выцветшие, но цепкие. Он подошёл, молча кивнул, прищурился, глядя на Семёна Ивановича, и сказал негромко:
— Плоховато после вчерашнего-то?
Семён Иванович усмехнулся: деревня — она и есть деревня, всё про всех знают, видно, сватова родня, прознал про приезжего.
— Есть маленько, — признался он, выбрасывая окурок.
Старик, не говоря ни слова, протянул ему небольшую фляжку, искусно сплетённую из бересты, с деревянной пробкой.
— На, попей водички. Легче станет.
Семён Иванович взял флягу с лёгкой иронией. Водички? В такой-то таре? Но спорить не стал. Откупорил, сделал глоток, другой. Вода была холодная, чистая, чуть отдавала берёзовой корой и... чем-то неуловимым. То ли мятой, то ли ещё какой лесной травой. Она не была похожа на колодезную. Она была живая. С каждым глотком тяжесть из головы уходила, словно её смывало ледяным потоком. Прояснилось в глазах, расправились плечи. Тоска и разбитость исчезли, уступив место удивительному спокойствию и лёгкости. Мысли о вчерашнем перепое, о стопке, о головной боли — всё это отдалилось, стало мелким и неважным.
— Спасибо, дед, — выдохнул Семён Иванович, возвращая флягу. — Прямо заново родился.
Старик только улыбнулся в бороду, сунул флягу за пазуху и, не прощаясь, так же бесшумно растворился в сосновом подросте, словно его и не было.
Вскоре подошёл сват, нагруженный грибами.
— Ты чего тут расселся? Я уж обыскался. спросил он, озираясь
— Да старичок тут проходил, дедушка один. Водичкой угостил. Светлый такой, с бородкой, в рубахе холщовой, — описал его Семён Иванович.
Михаил Петрович наморщил лоб, перебирая в памяти всех местных.
— В рубахе холщовой? В нашей-то глуши? Да тут все в фуфайках да куртках ходят. А стариков... Дед Макар, что ли? Так он болеет, с печки не встаёт. Дед Егор? Так тот плотничает за рекой, и ростом он выше будет. Нет, не знаю такого. Может, из дальней заимки кто? Так там лет двадцать как никто не живёт.
Семён Иванович пожал плечами, но странный осадок остался.
А самое интересное началось после бани. Парились они по-чёрному, с берёзовыми вениками, нахлёстывая друг друга до красноты. Сват, по обычаю, выставил на лавку в предбаннике ту самую брусничную, солёные рыжики и сало. Налил себе полный стакан, крякнул, выпил и закусил. Семёну Ивановичу плеснул.
— Давай, Семён, за лёгкий пар!
Семён Иванович взял стакан, понюхал. И... ничего не почувствовал. Ни жгучего желания, ни томительного предвкушения. Запах спиртного вдруг показался ему резким, неприятным, чужим. В голове всплыл вкус той самой студёной воды из берестяной фляги. Чистый, ясный вкус.
— Что-то не хочется, Михаил, — осторожно сказал он, ставя стакан на место. — Видно, перегрелся в парилке.
Сват только рукой махнул — «дело хозяйское» — и налил себе ещё.
Не выпил Семён Иванович и за прощальным ужином, когда собирали его в дорогу. Не выпил он и в городе, когда друзья позвали отметить возвращение. «Завязал» — сказали бы одни. «Печень прихватило» — решили другие. Но Семён Иванович знал правду.
Он не пил целых десять лет.
И всё это время его не тянуло. Ни разу. Даже на свадьбах, даже на Новый год, даже когда на душе скребли кошки. Желание просто исчезло. Выветрилось. Ушло вместе с той сентябрьской головной болью, растворённое той самой лесной водой.
Кто был тот старик — леший, дух лесной или просто знахарь, умеющий заговаривать воду? Семён Иванович так и не узнал. Лет через пять он специально выбрался в Старые Боровки, расспрашивал про деда в холщовой рубахе. Ему долго вспоминали, переглядывались, а потом одна древняя бабка, соседка сватов, сказала:
— А был тут один... Отшельником жил в лесу, у Чистого ключа. Людям помогал, от хворей избавлял. Да уж годов двадцать как помер, царство ему небесное. Говорят, святой жизни человек был. Могилку его только никто не знает, сам схоронил себя, видать.
Семён Иванович тогда пошёл в сторону бора, нашёл ту поляну, где сидел когда-то на пне. Долго стоял, слушая шум сосен. И поблагодарил неизвестного старика за ту самую «водичку», что напоила его на всю жизнь вперёд.