Я написала, что общество — это рельсы. Что люди держат. Что сценарии «поздороваться — улыбнуться — уйти» работают как поручни. Всё так. Но я не договорила.
Потому что те же самые люди умеют выбивать эти поручни из рук. Иногда — не со зла. Иногда — именно со зла.
Вчера я ходила в поликлинику. Обычный визит: рецепт на антидепрессанты, продление. Рутина. Я к этому готовилась с утра: оделась, причесалась, взяла документы, повторила в голове, что скажу. Мне это важно — прорепетировать. Потому что если я запнусь, если почувствую давление, если кто-то начнёт давить — может щёлкнуть. А в поликлинике щёлкать нельзя.
Терапевт, к которому меня направили за направлением к психиатру (да, у нас так — чтобы попасть к одному врачу, нужно пройти другого, который ничего в этом не понимает), посмотрел в мою карту и спросил:
— А вы уверены, что вам это всё нужно?
Я не поняла.
— Ну, вот эти все препараты. Может, вам просто отдохнуть? На море съездить?
Он улыбался. Добродушно так. Как будто я пришла с насморком и жалуюсь на жизнь. Мне захотелось объяснить, что «отдохнуть» — это не про меня. Что у меня внутри живёт человек, который ломает носы санитарам. Что «море» не поможет, когда ты просыпаешься с мокрым лицом и не знаешь, какой сейчас день. Но я промолчала. Потому что спорить — это триггер. Чувство несправедливости — это триггер. А я в поликлинике, и мне нужен рецепт, а не скандал.
Он выписал направление. Я вышла. В коридоре тряслись руки.
Но врачи — это ещё полбеды. С ними хотя бы понятен формат: они не обязаны верить в мой диагноз, они обязаны выписать бумажку. Хуже — когда «помогают» знакомые.
Есть у меня бывшая коллега, Ирина. Мы работали вместе до того, как всё случилось. Она одна из немногих, кто остался на связи после моей первой госпитализации. Я ей за это благодарна — правда. Но Ирина делает одну вещь, которая меня медленно убивает: она не верит.
Не грубо. Не в лоб. Она говорит мягко, заботливо, с чаем и печеньем:
— Лен, ну может, это просто стресс? Ну какие личности, ты же нормальная. Ты просто устала. Надо меньше читать про это в интернете.
И вот тут происходит странное. Мне хочется ей поверить. Правда. Мне хочется, чтобы она была права. Чтобы это всё — стресс, усталость, интернет. Чтобы завтра я проснулась и никакого Лёши. Просто я — выспавшаяся, нормальная, без таблеток и записок на холодильнике.
Но потом я прихожу домой, а на столе — чек из магазина: два энергетика и пачка сигарет. Я не курю. Я не пью энергетики. Значит, был Лёша. И Ирина со своим чаем и сочувствием ничего в этом не изменит.
Хуже того: после таких разговоров я начинаю сомневаться в себе. А если я и правда выдумываю? А если врачи ошиблись? Может, я просто плохая мать, которая покупает сыну вейп, чипсы и забывает об этом? И вот эти сомнения — они опаснее любого Лёши. Потому что сомнения заставляют меня бросать таблетки. А без таблеток Лёша наглеет.
Ирина мне не враг. Но она мне и не опора. Она — карусель, которая крутит меня обратно к нулю.
А ещё есть соседка, Тамара Петровна. Она всё знает. Про больницу, про диагноз — не от меня, конечно. Маленький город, длинные языки. Тамара Петровна не разговаривает со мной. Она разговаривает про меня — в подъезде, на лавочке, в очереди за хлебом. Я знаю это, потому что Сева однажды пришёл из школы и спросил:
— Мам, а правда, что ты шизофреничка?
Ему тогда было двенадцать. Он не издевался. Он реально спрашивал, потому что кто-то из одноклассников это сказал, а тот услышал от своей мамы, а та — от Тамары Петровны.
Я тогда объяснила ему, как смогла. Что шизофрения — это другое. Что у меня — своё. Что я не опасна. Он кивнул и ушёл к себе. Но в его глазах я видела то, чего боюсь больше всего на свете: стыд. Не за себя — за меня.
Тамара Петровна не знает, что она делает. Для неё это просто разговор — перемыть кости соседке. Для меня — это ещё одна стена между мной и нормальной жизнью.
Люди мешают не потому, что они злые. Хотя некоторые — да, злые. Люди мешают, потому что у них есть картинка «нормального», и я в неё не влезаю. А всё, что не влезает, нужно либо подрезать, либо выкинуть.
Врач подрезает: «Может, вам просто отдохнуть?» Ирина подрезает: «Ты просто устала». Тамара Петровна выкидывает: молча, через сплетни, через чужих детей.
И каждый раз мне приходится возвращать себя обратно. Как после переключения. Проверить: кто я? Лена. Что я знаю? Диагноз есть, таблетки нужны, Лёша реален, я не выдумываю. Руки трясутся? Да. Новых ссадин нет? Нет. Хорошо.
Я не прошу мир подстроиться под меня. Я давно перестала просить. Но иногда мне хочется одного: чтобы люди, которые не понимают, хотя бы не мешали тем, кто пытается выжить.
Не надо верить в мой диагноз. Не надо читать про ДРИ в Википедии и кивать с умным видом. Просто — не лезьте с советами, если вас не просят. Не шепчитесь за спиной. Не обесценивайте то, с чем вы не просыпаетесь каждое утро.
Мне хватает Лёши. Мне хватает Катюши. Мне хватает мокрого лица по утрам и чеков, которых я не помню.
Не добавляйте к этому ещё и себя.
Кот Люций запрыгнул мне на колени и ткнулся мордой в руку. Он не лечит, не советует, не шепчется с соседским котом про мой диагноз. Он просто тёплый и рядом.
Иногда мне кажется, что Люций понимает меня лучше, чем все эти люди вместе взятые.
Так. Хватит. Надо закрыть ноутбук и приготовить ужин. Сева скоро придёт.
Главное — успеть, пока я ещё я.