– А что это у тебя суп такой мутный? – громко спросила Жанна, заглядывая в тарелку. – Ты бульон вообще процеживала?
За столом сидели семь человек. Свекровь Нина Павловна, свёкор Геннадий Фёдорович, муж Олег, его сестра Жанна с мужем Вадимом, и соседка Тамара Ильинична, которую Люда пригласила, потому что та жила одна и по праздникам грустила. Все замерли с ложками в руках.
Люда стояла у плиты, держала половник. Щи были сварены с утра – на говяжьей косточке, с квашеной капустой, со свежей зеленью. Она провела у плиты четыре часа, потому что готовила не только щи, а ещё и запечённую курицу, винегрет, пирожки с картошкой и шарлотку. Для семи человек, в маленькой кухне, на обычной четырёхконфорочной плите.
– Процеживала, – ответила Люда.
– Странно, – Жанна наморщила нос. – У мамы щи всегда прозрачные. Прямо как слеза. А тут... Ну ладно, бывает.
Она улыбнулась. Такой особенной улыбкой, которую Люда уже хорошо изучила за восемь лет. Улыбка вроде бы добрая, но глаза при этом холодные, оценивающие, как у приёмщицы в ломбарде. Мол, я тебя не обижаю, я просто говорю как есть. А что ты обижаешься – это твои проблемы.
Олег кашлянул и сказал:
– Щи нормальные. Вкусные.
Но прозвучало это неубедительно. Как всегда, когда Олег пытался заступиться за жену при сестре. Он как будто сам не верил в свои слова, произносил их по обязанности, для протокола.
– Я разве сказала, что невкусные? – Жанна подняла брови. – Я просто заметила, что бульон мутноватый. Это же не критика, это наблюдение.
Тамара Ильинична тактично уткнулась в тарелку. Свекровь Нина Павловна посмотрела на щи, потом на Люду и промолчала. Свёкор Геннадий Фёдорович, который вообще редко замечал что-либо, кроме телевизора, спокойно доел свою порцию и попросил добавки.
– Положи мне ещё, Людок, – сказал он. – Хорошие щи. Наваристые.
Люда положила. Руки у неё чуть дрожали, но она надеялась, что никто не заметил. Жанна между тем переключилась на винегрет.
– А свёкла, смотрю, не очень яркая. Ты какой сорт брала? Борщовую надо было, она сочнее.
– Какая была в магазине, – ответила Люда.
– Ну, в магазине всякая бывает. Надо выбирать. Я всегда на рынке беру, у Ашота на углу. Там свёкла – чудо. Прямо рубиновая.
Вадим, муж Жанны, молчал и ел. Он вообще всегда молчал в присутствии жены. Люда иногда думала, что Вадим, наверное, давно научился выключать слух, как выключают звук на телевизоре. Физически он присутствовал, но мысленно был где-то далеко – может, на рыбалке, может, в гараже, может, на необитаемом острове, где нет Жанны с её замечаниями.
Обед продолжался. Жанна попробовала курицу – слишком сухая. Пирожки – тесто толстовато. Шарлотка – яблоки кисловаты. Каждое замечание сопровождалось этой улыбкой и оговоркой: «Я не критикую, я просто говорю». Люда улыбалась в ответ, кивала и чувствовала, как внутри медленно закипает что-то горячее и тёмное.
Когда гости ушли, Люда молча собрала посуду и встала у раковины. Олег подошёл сзади, обнял.
– Наташ... то есть, Люд...
– Ты даже имя моё забыл от нервов, – сказала Люда, и это было бы смешно, если бы не было так грустно.
– Не забыл. Задумался. Слушай, не обращай внимания на Жанку. Она всегда такая. Она не со зла.
– А с чего тогда?
– Ну, характер такой.
– Характер, – повторила Люда. – У крокодила тоже характер. Но его за стол не сажают.
Олег хмыкнул, но спорить не стал. Он знал, что жена права. Но Жанна была его старшей сестрой, и он привык к ней с детства – к её безапелляционным суждениям, к её привычке всех оценивать, ко всему. Для него это было нормально, как шум дождя или тиканье часов.
А для Люды нормально не было. Она выросла в семье, где за столом не принято критиковать еду. Мама её, Валентина Степановна, говорила: «Что на стол поставили – то и едим, и спасибо говорим». Люда выросла с убеждением, что еда – это не про вкус, а про заботу. Когда ты готовишь для людей, ты отдаёшь им своё время, свои силы, свою любовь. И когда кто-то морщит нос над твоей тарелкой – он морщит нос не над супом, а над тобой.
Жанна появилась в Людиной жизни сразу, как только Люда вышла замуж за Олега. Свадьба была скромная – расписались, посидели в кафе, поехали домой. И вот уже в кафе Жанна нашла к чему придраться: салат из крабовых палочек был заправлен не тем майонезом, торт суховат, и вообще «зачем вы сюда пошли, я знаю место в три раза лучше».
С тех пор повелось. Каждый семейный праздник, каждый общий обед, каждое застолье превращались для Люды в экзамен. Жанна пробовала, оценивала, комментировала. И всегда – при всех. Никогда наедине, тихо, деликатно. Всегда – громко, с улыбкой, на публику. Как будто ей нужны были зрители.
Люда терпела. Терпела год, второй, третий. Учитывала замечания – покупала борщовую свёклу у Ашота на рынке, процеживала бульон через двойную марлю, выбирала яблоки послаще. Но Жанна всегда находила новый повод. Если бульон был прозрачным – значит, ненаваристый. Если наваристый – значит, жирный. Если свёкла рубиновая – значит, переварена. Угодить Жанне было невозможно, и Люда наконец поняла: дело не в еде.
Дело было в том, что Жанна не могла допустить, чтобы кто-то рядом с ней был хорош. Ей нужно было быть лучшей – лучшей хозяйкой, лучшей кулинаркой, лучшей дочерью, лучшей сестрой. А для этого нужно было, чтобы все вокруг были чуточку хуже. И Люда, как жена младшего брата, годилась на роль вечно проигрывающей идеально.
Последний обед – тот самый, со щами – стал точкой. Не последней каплей даже, а чем-то другим. Люда стояла у раковины, мыла тарелки и вдруг поймала себя на мысли: она боится готовить. Вот просто боится. Думает не о том, что приготовить вкусного для семьи, а о том, что скажет Жанна. Подбирает рецепты не по вкусу, а по степени «неуязвимости». Щи заменяет на борщ, потому что в борще цвет скрывает мутность бульона. Шарлотку заменяет на покупной торт, потому что покупной – это не её вина. Она стала заложницей Жанниных замечаний, и от этого ей стало по-настоящему страшно.
Утром Люда сказала Олегу:
– Я больше не буду приглашать Жанну за наш стол.
Олег, который намазывал масло на хлеб, остановился.
– В смысле?
– В прямом. Она может приходить в гости – поговорить, чай попить. Но за общий стол, когда я готовлю, – нет. Я не хочу.
– Люд, ну это же моя сестра.
– Я знаю, что это твоя сестра. И я её не выгоняю. Я просто не хочу, чтобы она критиковала мою еду при гостях. При твоих родителях, при соседях, при ком угодно. Мне больно, Олег. Физически больно. У меня руки трясутся, когда я знаю, что она придёт.
Олег отложил хлеб.
– Может, просто поговорить с ней?
– О чём? «Жанна, пожалуйста, не говори, что мой суп мутный»? Она скажет: «Я просто наблюдение сделала. Ты слишком чувствительная». И всё. Ничего не изменится.
– Тогда я поговорю.
– Ты говоришь с ней каждый раз. «Щи нормальные, Жанна». И она кивает и продолжает. Потому что для неё твои слова – пустой звук. Она старшая сестра, а ты – младший брат, который всегда соглашался.
Олег молчал. Люда видела, как он борется с собой. Он любил сестру – по-своему, привычно, как любят родных, даже если те делают больно. Но он любил и жену. И сейчас эти две любви столкнулись лбами.
– Ладно, – сказал Олег. – Попробуем. Но если она спросит, почему её не зовут...
– Скажу правду.
Сказать правду пришлось быстрее, чем ожидалось. Через неделю Нина Павловна позвонила и спросила, когда они соберутся на день рождения свёкра. Геннадию Фёдоровичу исполнялось шестьдесят пять, и Нина Павловна хотела, чтобы все собрались у Люды и Олега – у них квартира побольше, и кухня удобнее.
– Конечно, приходите, – сказала Люда. – Я приготовлю. Только... Нина Павловна, я хочу вас попросить. Пусть Жанна с Вадимом придут попозже. К чаю, к торту. А обед – без неё.
Повисла пауза. Нина Павловна была женщина умная и наблюдательная. Она, конечно, видела, как Жанна ведёт себя за столом. Но никогда не вмешивалась – то ли не хотела ссорить детей, то ли считала, что Люда сама разберётся.
– Людочка, это из-за щей? – спросила свекровь.
– Из-за щей. И из-за борща. И из-за винегрета. И из-за всего, что было до этого. Нина Павловна, я не скандалю. Я просто больше не могу готовить и знать, что каждое блюдо будет осмеяно.
– Осмеяно – это ты сильно сказала.
– Может быть. Но мне именно так и кажется. Что надо мной смеются.
Нина Павловна вздохнула.
– Я поговорю с Жанной.
– Не надо. Я сама.
Люда позвонила Жанне вечером. Набрала номер, и сердце заколотилось так, словно она звонила не золовке, а прокурору. Жанна взяла трубку после третьего гудка.
– О, Люда! Что-то случилось?
– Нет, ничего не случилось. Я хотела тебя предупредить. Мы собираемся на день рождения Геннадия Фёдоровича в субботу. Я буду готовить обед. И я приглашаю тебя с Вадимом прийти к пяти – к торту и чаю. Но не к обеду.
Пауза.
– Почему?
– Потому что каждый раз, когда ты садишься за мой стол, ты критикуешь то, что я приготовила. При всех. И мне от этого плохо.
Ещё одна пауза, длиннее.
– Люда, ты серьёзно? Из-за замечаний про суп?
– Из-за замечаний про суп. И про курицу. И про свёклу. И про тесто. И про яблоки. Жанна, я не прошу тебя хвалить мою еду. Я прошу не критиковать её при гостях. Ты можешь сказать мне на кухне, тихо, наедине: «Люда, в следующий раз попробуй процедить бульон». Я приму. Но когда ты говоришь это при семи людях за столом – это унизительно.
Жанна засмеялась. Коротко, нервно.
– Ну ты даёшь! Я же от чистого сердца. Я помочь хочу, подсказать. Мама меня учила готовить, я знаю, как правильно. Что в этом плохого?
– Плохо то, что ты делаешь это публично. Каждый раз. И ты не помогаешь, Жанна. Ты показываешь всем, что я хуже тебя.
– Это неправда!
– Может быть. Но я чувствую именно так. И я имею право на свои чувства.
Жанна помолчала.
– Ладно, – сказала она наконец. Голос стал сухим, официальным. – Значит, к пяти. Поняла. Передам Вадиму.
Она повесила трубку. Люда сидела с телефоном в руке и обнаружила, что руки больше не дрожат. Впервые за долгое время.
Суббота наступила быстро. Люда готовила с утра. Пельмени ручной лепки – Геннадий Фёдорович их обожал. Салат с крабовыми палочками, как на свадьбе – ностальгия. Холодец, который она варила всю ночь. И торт – медовик, по маминому рецепту, тот самый, с которым Валентина Степановна когда-то победила на конкурсе домашней выпечки в их посёлке.
Гости пришли к часу. Нина Павловна принесла свой знаменитый компот из вишни. Геннадий Фёдорович пришёл в новой рубашке и выглядел торжественно. Тамара Ильинична принесла букет астр из своего палисадника.
Сели за стол. Люда разлила щи – да, опять щи, специально. Те самые, с квашеной капустой, на говяжьей косточке. Бульон она не процеживала. Из принципа.
– Хорошие щи, – сказал Геннадий Фёдорович, попробовав. – Наваристые. Как я люблю.
– Людочка, дай рецепт, – попросила Тамара Ильинична. – Я так не умею.
Нина Павловна молча ела и чуть заметно улыбалась. Олег посмотрел на жену, и Люда увидела в его глазах что-то новое – не привычное виноватое сочувствие, а настоящее уважение.
Обед прошёл спокойно, тепло, без единого неприятного слова. Люда сидела за столом и чувствовала себя хозяйкой – не подсудимой на кулинарном трибунале, а именно хозяйкой, которая накормила близких и видит, что им вкусно. Это было забытое чувство, и оно грело изнутри, как глоток горячего чая в мороз.
К пяти пришла Жанна с Вадимом. Вадим нёс коробку с покупным тортом, Жанна шла чуть позади, с напряжённым лицом. Люда встретила их в прихожей.
– Проходите. Чай готов, медовик на столе.
Жанна кивнула, разулась и прошла в комнату. Поздравила отца, вручила подарок – электробритву. Геннадий Фёдорович обрадовался, стал рассматривать коробку. Все расселись пить чай.
Люда нарезала медовик и разложила по тарелкам. Жанна взяла кусок, попробовала. Люда поймала себя на том, что ждёт. Привычно, рефлекторно, как собака Павлова – ждёт звонка. Вот сейчас Жанна скажет, что коржи неровные. Или что крем слишком сладкий. Или что мёд не тот.
Жанна жевала молча. Потом положила вилку и сказала:
– Вкусный медовик.
Просто «вкусный медовик». Без «но», без оговорок, без наблюдений. Люда моргнула. Нина Павловна тоже моргнула. Олег чуть не подавился чаем.
Вечер закончился рано. Гости разошлись, Люда убрала со стола, помыла посуду. Олег вытирал тарелки и молчал. Потом сказал:
– Она обиделась.
– Знаю.
– Но она сказала «вкусный медовик».
– Знаю.
– Это... ну, это что-то значит, наверное?
– Может быть. А может, она просто не успела придумать замечание.
Олег фыркнул. Люда улыбнулась. Они домыли посуду и легли спать. В квартире было тихо, пахло медовиком и вишнёвым компотом.
Прошло время. Жанна не звонила. Люда не звонила тоже. Между ними повисла тишина, неловкая и колючая, как мокрый свитер. Олег пару раз заговаривал с сестрой по телефону, возвращался мрачный, говорил:
– Обижается. Говорит, ты её унизила.
– Я? Унизила?
– Ну, тем, что не позвала на обед. При родителях. Она говорит, что все видели, как она пришла позже всех, и все поняли, почему.
– А она не думала, что все видели, как она восемь лет критикует мою еду, и тоже всё понимали?
Олег не нашёл, что ответить.
Первой позвонила Нина Павловна. Она пригласила Люду и Олега на воскресный обед к себе. Люда приехала с пирогом – простым, с капустой, на дрожжевом тесте. Жанна была уже там. Они столкнулись в прихожей, и Жанна посмотрела на Люду так, как смотрят на человека, которого не ожидали увидеть.
– Привет, – сказала Люда.
– Привет, – ответила Жанна.
Сели за стол. Нина Павловна подала свой борщ – густой, бордовый, с пампушками. Все ели и хвалили. Жанна ела молча. Люда заметила, что золовка бросает взгляды на её пирог, который лежал на блюде в центре стола, ещё не нарезанный.
Нина Павловна нарезала пирог к чаю. Все попробовали. Пирог был хороший – мягкий, с хрустящей корочкой, капуста внутри сочная, чуть сладковатая.
Жанна откусила, прожевала. И Люда снова ждала. Этот рефлекс, наверное, ещё долго будет с ней – ожидание удара, привычка напрягаться перед чужой оценкой.
– Тесто хорошее, – сказала Жанна. – На кефире делала?
– На кефире, – кивнула Люда.
– Я обычно на молоке делаю. Но на кефире, пожалуй, пышнее.
Это не было критикой. Это было разговором. Обычным, человеческим разговором двух женщин о тесте. Без подвоха, без оценки, без улыбки с холодными глазами.
После обеда Жанна вышла на балкон покурить. Люда вышла следом – не курить, просто так.
– Жанна, – начала она. – Я не хотела тебя обидеть тогда. С днём рождения.
Жанна молча затянулась, выпустила дым.
– Обидела, – сказала она. – Но потом я подумала... Знаешь, Вадим мне сказал одну вещь. Он вообще редко рот открывает, а тут взял и сказал. Знаешь что?
– Что?
– Что он мой борщ терпеть не может. Что пересоленный, что жирный, что свёкла переварена. Что он двенадцать лет ест и молчит, потому что боится, что я его заклюю.
Жанна затушила сигарету и усмехнулась. Но не зло – горько.
– Представляешь? Двенадцать лет мой муж ест мой борщ и ненавидит его. А я думала, что я великая кулинарка. Мама так хвалила всегда. «Жанночка, у тебя руки золотые, всё вкусно». И я поверила. И стала всех учить. А на деле...
Она замолчала, глядя на двор. Внизу мальчишки гоняли мяч.
– Я не потому тебя критиковала, что ты плохо готовишь, – сказала Жанна тихо. – Ты хорошо готовишь. Лучше меня, если честно. Просто... Я не знаю, как по-другому. Мама всегда говорила: «Жанночка, ты старшая, ты должна учить». Вот я и учила. Всех. Олега, Вадима, тебя. А никто не просил.
Люда молчала.
– Когда ты мне позвонила и сказала, что не зовёшь меня на обед, – продолжала Жанна, – я сначала разозлилась. Думала: ну и ладно, подумаешь. Обойдусь. А потом весь день проплакала. Потому что поняла: я своими руками выгнала себя из-за стола. Никто меня не выгонял. Я сама.
Люда смотрела на золовку и видела то, чего раньше не замечала. Жанна была не самоуверенная всезнайка. Она была женщина, которая всю жизнь строила свою ценность на том, что она «лучше знает». Убери это – и что останется? Страх, что ты обычная. Что твой борщ пересолен. Что муж его терпеть не может.
– Жанна, – сказала Люда. – Давай так. Я тебя приглашаю к нам в следующую субботу. На обед. Полноценный, с первым, вторым и третьим. Но есть одно правило.
– Какое?
– Мы не критикуем еду друг друга. Ни ты мою, ни я твою. Если хочешь что-то подсказать – говоришь мне потом, на кухне, без свидетелей. И я так же. Договорились?
Жанна помолчала. Потом кивнула.
– Договорились. Только я тоже что-нибудь принесу. Пирог, может. Или салат.
– Приноси.
– Только не критикуй.
– Не буду.
Они посмотрели друг на друга и одновременно улыбнулись. По-настоящему, глазами, не только губами.
В следующую субботу Жанна пришла с салатом. Простым, из помидоров и огурцов, с луком и подсолнечным маслом. Поставила на стол и сказала с нарочитой серьёзностью:
– Помидоры кривые. Огурцы толстые. Лук горчит. Можете не хвалить.
Геннадий Фёдорович посмотрел на дочь поверх очков.
– Нормальный салат, Жанка. Чего ты?
– Это я профилактически, – сказала Жанна. – Чтобы никто не успел раньше меня.
Люда рассмеялась. Олег тоже. Даже Вадим улыбнулся – впервые, кажется, за все годы, что Люда его знала.
Щи в тот день были мутноватые. Люда специально не процеживала бульон. Жанна посмотрела в тарелку, открыла рот, закрыла, потом сказала:
– Наваристые.
И Люда поняла: получилось. Не сразу, не легко, не без обид и слёз. Но получилось. Потому что иногда, чтобы вернуть человека за свой стол, нужно сначала от этого стола его отлучить. Не навсегда. Не из мести. А чтобы он понял, что стол – это не место для экзаменов. Стол – это место, где людям хорошо вместе.
Вечером, когда все разошлись, Олег мыл посуду, а Люда вытирала. Он повернулся к ней и сказал:
– Знаешь, Жанка сегодня впервые за восемь лет ушла от нас не с видом победительницы.
– А с каким?
– С видом гостьи. Которой были рады.
Люда повесила полотенце на крючок и улыбнулась. За окном темнело, на кухне пахло щами, и от этого запаха было не тревожно, а спокойно. Как и должно быть в доме, где кормят от души, а не на оценку.
Если вам знакома эта ситуация – поставьте лайк, подпишитесь на канал и напишите в комментариях: а как бы вы поступили на месте Люды?