– Мам, ну ты же понимаешь, у нас ипотека, машина в кредит, Данилку в секцию записали – тут не до того. А у тебя пенсия стабильная, каждый месяц капает. Проживёшь как-нибудь, – Игорь говорил это, не отрываясь от телефона, листая что-то на экране.
Нина Павловна стояла у плиты, помешивала суп. Она позвала сына на обед, потому что хотела попросить помочь с лекарствами. Давление скачет, врач выписал новый препарат, а он стоит почти две тысячи рублей. Для пенсии в девятнадцать тысяч – ощутимо, особенно когда за квартиру отдаёшь пять с лишним, а ещё электричество, телефон, и есть тоже хочется не один раз в день.
Она не собиралась жаловаться. Она просто спросила: «Игорёк, может, поможешь в этом месяце с лекарствами?» И вот получила ответ.
– Игорь, я не прошу у тебя многого. Две тысячи на таблетки. У меня давление, сам знаешь.
– Мам, ну купи подешевле. Есть же аналоги. Спроси в аптеке, тебе подберут.
Нина Павловна выключила плиту, сняла кастрюлю. Руки были спокойные, ровные – тридцать лет проработала швеёй на фабрике, руки у неё не дрожали. Дрожало другое. Внутри.
Игорь доел суп, вытер рот салфеткой, чмокнул мать в макушку и уехал. Нина Павловна убрала тарелку, вымыла, поставила в сушилку. Потом села за кухонный стол, подпёрла щёку рукой и стала думать.
У неё двое детей. Игорь – старший, тридцать восемь лет, женат на Свете, у них сын Данилка, семь лет. И Лариса – младшая, тридцать четыре, замужем за Олегом, у них двойняшки Ксюша и Максим, по четыре года. Оба живут в этом же городе, оба работают, оба – вроде бы неплохо зарабатывают. Квартиры, машины, телефоны новые каждый год. Ларисе муж недавно шубу купил, норковую, она фотографию прислала в семейный чат и написала: «Девочки, я королева!»
А «королевина» мать в это время считала, хватит ли денег до конца месяца, если купить лекарства.
Нина Павловна растила детей одна. Муж ушёл, когда Ларисе было два года. Просто собрал вещи и сказал: «Нина, прости, но я больше не могу». Не объяснил толком – чего не может, почему не может. Потом присылал какие-то деньги, потом перестал. Нина Павловна подала на алименты, но бывший муж переехал в другой город, устроился неофициально, и взыскать с него что-то было невозможно.
Она тянула одна. Шила на фабрике днём, брала заказы на дом вечерами – подшивала, перелицовывала, ставила заплатки. Спала по пять часов. Дети были одеты, обуты, накормлены. Игорь ходил в спортивную секцию, Лариса – на рисование. Нина Павловна экономила на себе – на всём, от одежды до еды. Зато у детей было всё, что она могла дать.
Когда дети выросли и разъехались, Нина Павловна вышла на пенсию. Фабрика к тому времени еле дышала, работников сокращали, и она ушла сама, не дожидаясь, пока попросят. Стаж тридцать лет, пенсия – как у всех, небогатая. Но первое время было терпимо: Игорь и Лариса помогали. Скидывались на продукты, привозили лекарства, иногда подкидывали деньги «на хозяйство».
А потом помощь стала таять. Сначала незаметно – вместо каждого месяца стали помогать через раз. Потом через два. Потом стали забывать. Нина Павловна не напоминала, потому что стеснялась. Ей казалось, что просить у собственных детей – это унизительно. Что они сами должны видеть и понимать.
Но они не видели и не понимали. Или делали вид.
Зато внуков привозили исправно. Каждые выходные. А иногда и среди недели.
Лариса звонила обычно в пятницу вечером:
– Мам, мы с Олегом завтра в торговый центр едем, присмотрим мебель для спальни. Заберу двойняшек к тебе на весь день? Ладно? Они тебя обожают!
И Нина Павловна соглашалась. Потому что она действительно обожала внуков. Ксюша с Максимом – смешные, шумные, похожие друг на друга как две капли, только характеры разные. Ксюша тихая, любит рисовать, сидит в уголке с карандашами. А Максим – ураган: носится, прыгает, всё переворачивает. После его визитов Нина Павловна полдня собирала разбросанные игрушки и заклеивала обои, которые он ободрал со стены.
Данилка, Игорев сын, приезжал реже, но метко. Игорь привозил его обычно, когда они со Светой куда-то собирались. В кино, в ресторан, к друзьям. «Мам, мы ненадолго, на пару часов». Пара часов превращалась в шесть-семь. Данилка оставался ночевать, а Игорь забирал его только утром.
Нина Павловна варила внукам каши, пекла оладьи, водила в парк, укладывала спать, читала сказки на ночь. Она любила это. Любила быть нужной. Но тело уже не позволяло того, что позволяло десять лет назад. Колени болели, спина ныла после каждого наклона, давление скакало. А лекарства стоили денег, которых не хватало.
В один из визитов Лариса привезла двойняшек и, пока раздевала их в прихожей, бросила мимоходом:
– Мам, кстати, ты не могла бы с ними посидеть в среду? У Олега корпоратив, а мне надо причёску сделать.
– Ларочка, в среду у меня запись к врачу.
– Перенеси, мам. Причёска же! Мне мастер только на среду время дал.
Нина Павловна перенесла. Потому что привыкла. Потому что всю жизнь переносила свои дела ради детей. Потому что ей казалось, что если она откажет – обидятся, перестанут звонить, перестанут привозить внуков. И она останется одна в своей однокомнатной квартире, с геранью на подоконнике и тишиной, от которой звенит в ушах.
Но переломный момент наступил в самый обычный будний день.
Нина Павловна пошла в аптеку за лекарствами. Положила на прилавок рецепт, фармацевт назвала сумму – тысяча восемьсот рублей. Нина Павловна открыла кошелёк. Там лежали две тысячные купюры и мелочь. Если купить лекарство, на оставшиеся двести рублей нужно прожить ещё пять дней до пенсии. Пять дней. На двести рублей.
Она купила лекарство. Вышла из аптеки, села на лавочку возле подъезда. Посидела, посмотрела на двор. Детская площадка, качели, песочница. Через два дня Лариса привезёт двойняшек на всю субботу. Нина Павловна поведёт их гулять, потом накормит обедом, потом будет играть, потом уложит на дневной сон. А вечером Лариса заберёт их, загорелая после солярия, пахнущая дорогими духами.
И тут Нина Павловна подумала вещь, которую гнала от себя много месяцев: а ведь они используют её. Не со зла. Не специально. Просто привыкли. Привыкли, что мама всегда рядом, всегда доступна, всегда согласна. Что мама – бесплатная няня, бесплатная кухарка, бесплатная прачка. Что маме «пенсии хватает», поэтому помогать не надо. А мама пусть помогает – с внуками, с уборкой, с готовкой. Потому что она же бабушка, ей только в радость.
Радость. Нина Павловна любила внуков. Но радость – это когда ты сидишь с ними по собственному желанию, когда тебе хорошо и когда у тебя есть силы. А когда ты после целого дня с двумя четырёхлетними торнадо не можешь разогнуться, а потом считаешь рубли на хлеб – это уже не радость. Это эксплуатация. Мягкая, вежливая, семейная, но всё равно – эксплуатация.
В субботу утром позвонила Лариса.
– Мам, мы через час привезём Ксюшу с Максимом! Собирай оладушки!
– Ларочка, – сказала Нина Павловна. – Сегодня не получится.
Тишина в трубке. Долгая, недоумённая.
– Как не получится? Мам, у нас с Олегом планы!
– Я понимаю. Но сегодня у меня тоже планы.
– Какие планы? – голос у Ларисы стал растерянным, почти обиженным, будто мать сообщила ей что-то совершенно невероятное.
– Мои личные планы, Ларочка. Я хочу отдохнуть. У меня спина болит, давление поднялось. Мне нужен день для себя.
– Мам, ну что ты как маленькая! Ну посиди с ними, они же тихие! Ксюша порисует, Максим мультики посмотрит. Тебе делать ничего не надо!
– Тихие? Максим в прошлый раз оторвал карниз в комнате. Мне пришлось соседа звать, чтобы прикрутил обратно.
– Ну, он же мальчик! Мальчики все такие!
– Лариса, я сказала – нет. Сегодня нет.
Нина Павловна положила трубку и долго стояла в коридоре, прижимая телефон к груди. Сердце колотилось. Она впервые за много лет отказала дочери. Впервые сказала «нет». И это «нет» далось ей труднее, чем любое «да».
Через двадцать минут позвонил Игорь.
– Мам, Ларка говорит, ты отказалась с детьми сидеть?
– Да.
– Ты заболела?
– Я устала, Игорёк.
– От чего устала? Ты же на пенсии, мам. Ты целыми днями дома сидишь.
Вот это «ты целыми днями дома сидишь» резануло так, что Нина Павловна даже зажмурилась. Сижу, значит. Как барыня. На своих девятнадцати тысячах.
– Игорь, – она говорила медленно и чётко, как будто диктовала. – Я сижу дома, потому что у меня болят ноги и мне тяжело ходить. Я сижу дома, потому что после ваших визитов с внуками мне два дня нужно, чтобы прийти в себя. Я сижу дома, потому что денег у меня хватает только на еду и лекарства, и ни на что больше. А вы с Ларисой считаете, что мне «пенсии хватает», и перестали помогать. При этом внуков привозите каждые выходные, а иногда и среди недели. Бесплатно. Потому что мама – бабушка, ей только в радость.
Игорь молчал. Нина Павловна слышала его дыхание в трубке – тяжёлое, сопящее, как в детстве, когда он болел.
– Мам, ну ты сравнила. Мы же не специально.
– Я знаю, что не специально. Но от этого не легче. Вот скажи мне, Игорёк: если бы вы наняли няню для Данилки на целый день – сколько бы это стоило?
– Ну... Не знаю. Тысячу, может. Полторы.
– Вот. А я сижу бесплатно. И не только сижу – кормлю, пою, развлекаю, убираю за ними. На свои деньги. На свою пенсию. Потому что когда Ксюша с Максимом приезжают, я их кормлю не воздухом. Каша, суп, оладьи, компот – это всё стоит денег. Которых мне, по-вашему, «хватает».
– Мам, я не знал, что всё так серьёзно.
– Потому что не спрашивал.
Разговор закончился. Нина Павловна села в кресло, укутала ноги пледом, включила телевизор. Шёл какой-то сериал про деревню, но она не смотрела. Смотрела в стену и думала о том, правильно ли поступила. Может, зря? Может, надо было промолчать, как обычно? Может, дети обидятся и вообще перестанут звонить?
Но потом вспомнила двести рублей в кошельке. И карниз, который Максим оторвал. И Ларису в норковой шубе. И Игоря, который листает телефон за обедом и говорит: «Проживёшь как-нибудь».
Нет, решила Нина Павловна. Правильно.
Неделя прошла тихо. Дети не звонили. Нина Павловна тоже не звонила. Она сходила к врачу, выпила лекарство, погуляла в парке. Посидела на лавочке, покормила голубей. Зашла в библиотеку – там открылся клуб рукоделия для пенсионеров, записалась. Она всю жизнь шила, а вышивать так и не научилась. Вот и время нашлось.
В клубе познакомилась с Тамарой – ровесницей, бывшей учительницей, говорливой и весёлой. Тамара тоже вышивала, только крестиком. Они сидели рядом, болтали, пили чай из термоса. Тамара рассказывала про своих детей – тоже двое, тоже взрослые, тоже «всё сами знают».
– Я своим лет пять назад сказала: ребята, я не нянька. Хотите помощь – попросите. Не хотите – не надо. Но и я тогда тоже сама по себе. Поскандалили, конечно, потом наладилось.
– И как теперь?
– Теперь приезжают в гости, привозят продукты, внуки рисунки рисуют. Но я больше не загоняю себя. Устала – говорю «устала». Не хочу – говорю «не хочу». И знаешь что? Уважать стали больше.
Нина Павловна слушала Тамару и думала, что эта женщина говорит простые и очевидные вещи, которые почему-то невероятно сложно применить к собственной жизни.
Через десять дней позвонила Лариса. Голос у неё был не обиженный, а какой-то тихий, непривычный.
– Мам, можно я приеду? Одна. Без детей.
– Приезжай.
Лариса приехала в воскресенье днём. Привезла два больших пакета из продуктового магазина. Молча прошла на кухню, разложила продукты по полкам. Нина Павловна стояла в дверях и смотрела: курица, гречка, масло, творог, сметана, хлеб, яблоки, упаковка чая, банка кофе, пачка печенья. Лариса убирала всё аккуратно, на привычные места, потому что знала мамину кухню наизусть.
– Лар, это что?
– Это продукты, мам.
– Я вижу, что продукты. Зачем?
Лариса повернулась. Глаза красные, нос распухший – видно, что плакала, то ли в машине, то ли ещё раньше.
– Мам, я тут с Олегом разговаривала. Ну, после того твоего звонка. Рассказала ему, что ты сказала. И знаешь, он мне такое выдал, что я два дня в себя прийти не могла.
– Что он сказал?
– Он сказал: «Лариса, твоя мать живёт на девятнадцать тысяч, а мы с тобой за ужин в ресторане пятнадцать оставляем. Тебе не стыдно?»
Лариса села на табуретку, сцепила руки в замок.
– И мне стало стыдно, мам. По-настоящему стыдно. Я сижу в норковой шубе, а у тебя на лекарства денег нет. Я записываюсь к мастеру на причёску за три тысячи, а ты просишь две тысячи на таблетки, и Игорь говорит «купи аналог». Мам, мы правда так себя вели?
– Правда.
– Как мы до этого дошли?
Нина Павловна помолчала. Она думала об этом всю неделю и пришла к одному выводу.
– Постепенно, Ларочка. Незаметно. Сначала забыли один раз помочь – ничего не случилось. Потом второй, третий. Привыкли, что мама справляется. А я привыкла не просить. Вот и получилось то, что получилось.
– Мам, я хочу, чтобы мы это исправили. Мы с Игорем вчера созванивались. Решили скидываться каждый месяц. По пять тысяч каждый. Десять тысяч тебе на лекарства и на хозяйство. Это не обсуждается, мам, и отказываться не надо.
– Ларочка, мне неудобно.
– Мам, это не подачка. Это наша обязанность. Мы сами виноваты, что об этом забыли.
Нина Павловна молчала. Десять тысяч. Это было бы огромной помощью. Это означало, что можно купить нормальные лекарства, не выбирая между таблетками и едой. Что можно не считать дни до пенсии. Что можно купить себе новые тапочки – старые протёрлись до дыр, и она ходила по дому в носках.
– Хорошо, – сказала она. – Спасибо.
– И ещё, мам, – Лариса посмотрела на неё. – Насчёт внуков. Я всё поняла. Больше не буду скидывать тебе детей каждые выходные. Если ты захочешь их видеть – скажешь. Мы привезём. Или сами приедем все вместе, пообедаем. Но без этого «мам, посиди, мне надо в солярий».
– Я люблю внуков, Ларочка. Я скучаю по ним.
– Я знаю. Но любить и быть бесплатной няней – это разные вещи. Ты мне сама это дала понять. Спасибо за это, мам. Хоть и обидно было.
– Мне тоже обидно было. Когда дверь в аптеке закрылась, а в кошельке осталось двести рублей.
Лариса закрыла лицо руками.
– Не надо, мам. Не надо. Мне и так плохо.
– Я не для того, чтобы тебе было плохо. Я для того, чтобы больше так не было.
Они сидели на кухне и пили чай. Лариса рассказывала про двойняшек – Ксюша научилась писать своё имя, а Максим больше не отрывает карнизы, зато теперь разбирает розетки. Нина Павловна слушала и смеялась, и впервые за долгое время смех был лёгкий, не через силу.
Вечером позвонил Игорь.
– Мам, я перевёл тебе на карту. Пять тысяч. И так будет каждый месяц, первого числа.
– Спасибо, Игорёк.
– Мам, прости.
Он сказал это коротко и сухо, как человек, которому трудно произносить такие слова. Но сказал. И Нина Павловна услышала.
– Прощаю, сынок.
– Мы в субботу приедем. Со Светой и Данилкой. К обеду. Если ты не против.
– Не против. Только оладьи я уже печь не буду – спина не позволяет. Давайте закажем пиццу. Данилка любит пиццу?
Игорь засмеялся – удивлённо, как будто не ожидал от матери таких слов.
– Любит. Ещё как. Мам, мы сами привезём. И пиццу, и всё остальное. Ты просто открой дверь.
В субботу они приехали всей семьёй. Сначала Игорь со Светой и Данилкой. Потом Лариса с Олегом и двойняшками. Квартира была маленькая, и когда все набились в кухню, развернуться было негде. Максим тут же полез под стол, Ксюша забралась к бабушке на колени, Данилка деловито расставлял тарелки.
Света принесла салат. Лариса – пирог, магазинный, но вкусный. Олег открыл коробки с пиццей. Игорь достал из пакета торт – большой, с кремовой розой посередине.
Они сидели в тесноте, локоть к локтю, передавали друг другу куски пиццы через головы детей. Максим перевернул стакан с компотом, Света вытерла лужу, Лариса засмеялась, Данилка начал рассказывать длинную историю про школьного хомяка, который сбежал из клетки.
Нина Павловна смотрела на всё это и думала, что вот оно – то, ради чего стоило сказать «нет». Не ради денег. Не ради принципа. А ради того, чтобы дети увидели в ней не функцию, а человека. Живого, уставшего, нуждающегося в помощи и заботе – точно так же, как когда-то они нуждались в ней.
После обеда дети мыли посуду. Все вместе, в четыре руки, толкаясь у раковины. Нина Павловна сидела в кресле, укутав ноги пледом, и Ксюша рисовала ей картинку – домик с дымом из трубы и большое солнце с лучами, похожими на ресницы.
– Баба Нина, это твой дом, – сказала Ксюша. – А это мы все внутри.
– Красивый домик, – сказала Нина Павловна. – А это кто рядом стоит?
– Это ты, баба. В новых тапочках.
Нина Павловна рассмеялась. А потом посмотрела на свои ноги в протёртых носках и подумала, что завтра обязательно пойдёт и купит себе новые тапочки. Тёплые, мягкие, с нескользкой подошвой. Потому что теперь она может себе это позволить. Не потому что разбогатела. А потому что её дети наконец вспомнили, что она – тоже человек.
Вечером, когда все разъехались, Нина Павловна повесила Ксюшин рисунок на холодильник, рядом с фотографиями. Домик с дымом, солнце с ресницами и бабушка в новых тапочках. Лучшая картина в мире.
Если вам отозвалась эта история – поставьте лайк, подпишитесь на канал и расскажите в комментариях, приходилось ли вам ставить границы с близкими, чтобы вас наконец услышали.