– Нет, ну это же невозможно есть. Вы что, серьёзно это едите?
Ложка звякнула о край тарелки, и Кира отодвинула борщ от себя так, будто ей подсунули тарелку с опилками. Красный, густой, наваристый борщ, над которым Люда стояла с самого утра, медленно остывал перед золовкой, ненужный и оскорблённый.
Люда стояла у плиты с половником в руке. Она только что разлила всем по второй порции – мужу Антону, свёкру Николаю Семёновичу, свекрови Зинаиде Павловне, дочке Настеньке. Все ели. Все хвалили. Свёкор даже попросил добавки с мясом. А Кира, младшая сестра Антона, попробовала одну ложку и вынесла приговор.
– Кир, ну ты чего, – Антон сказал это вполголоса, не поднимая головы от тарелки. – Нормальный борщ.
– Нормальный? – Кира приподняла бровь. – Антон, тут свёкла недоваренная, капуста переваренная, и вообще зачем сюда фасоль положили? Кто кладёт фасоль в борщ?
– Я кладу, – тихо ответила Люда. – Моя мама всегда так делала. С фасолью.
– Ну, может, маме твоей и нравилось, а я такое есть не могу. Извини, Люда, но это несъедобно.
Несъедобно. Вот так просто взяла и сказала – несъедобно. При всей семье, при ребёнке, при свекрови, которая ела этот борщ и нахваливала. Люда поставила половник на подставку и молча вышла из кухни. Руки не дрожали. Она вообще не из тех, у кого руки дрожат от обиды. У неё обида копилась где-то глубже, под рёбрами, как закипающая вода в чайнике – снаружи тихо, а внутри уже бурлит.
Кира приезжала к ним каждое воскресенье. Иногда одна, иногда с мужем Романом, иногда с их сыном Егоркой. Жили они в соседнем районе, ехать на машине минут двадцать. Но готовились к этим визитам так, словно ехали на приём к губернатору. Кира всегда приходила нарядная, на каблуках, с укладкой. Роман – в отглаженной рубашке. Егорка – в чистом свитере с воротничком.
И каждое воскресенье Люда готовила. Не потому что обожала стоять у плиты, а потому что так было заведено. Свекровь Зинаида Павловна объявила давным-давно: «Воскресенье – семейный день. Все собираемся у Антона и Люды, потому что у них квартира побольше». Квартира действительно была побольше – трёшка, которую Люда с Антоном купили в ипотеку и четыре года выплачивали, экономя на всём. Но «побольше» означало ещё и «побольше работы для Люды», потому что гостей надо было кормить, а готовить, кроме неё, в этом доме никто не собирался.
Антон умел жарить яичницу и варить пельмени. На этом его кулинарные таланты заканчивались. Зинаида Павловна предлагала помощь, но так, что от этой помощи становилось только хуже. Она стояла над Людой, заглядывала в кастрюли, советовала положить больше лаврового листа, убавить огонь, добавить томатной пасты, нарезать картошку мельче. Люда после таких «помощей» чувствовала себя студенткой на экзамене, которая забыла все билеты.
Кира же не помогала никогда. Она приезжала, садилась за стол и ждала, когда ей подадут. Как в ресторане. Только в ресторане не принято критиковать повара за его спиной. А Кира критиковала. Не всегда вслух, но всегда.
Раньше это были намёки. Мелкие, почти незаметные, как комариные укусы. «Ой, Люда, а почему рис такой рассыпчатый? Я привыкла к более клейкому». Или: «Интересный рецепт. Необычный. Мама так никогда не делала». Или просто многозначительное «мхм» после первой ложки, с таким выражением лица, будто ей предложили попробовать валенок.
Люда терпела. Она вообще была терпеливой от природы. Работала воспитательницей в детском саду – попробуйте покомандовать двадцатью пятью трёхлетками целый день и не сойти с ума. Там терпение не роскошь, а профессиональный навык. Но дети хотя бы не оценивали её борщ.
Кира работала в администрации города, в отделе по работе с обращениями граждан. Сидела за стойкой, принимала жалобы, перенаправляла документы. Работа нервная, с людьми, которые приходят уже раздражёнными. Может, поэтому Кира привыкла разговаривать таким тоном – чуть свысока, с лёгким снисхождением, как будто собеседник всегда в чём-то виноват и ему надо это мягко, но твёрдо объяснить.
После того воскресенья с «несъедобным» борщом Люда легла спать молча. Антон лёг рядом, повертелся, почувствовал, что жена не спит.
– Ты обиделась на Кирку? – спросил он в темноту.
– Нет.
– Она не со зла. Просто ляпнула.
– Я знаю.
– Ну вот и всё. Не бери в голову.
Люда повернулась на бок, лицом к стене. «Не бери в голову» – универсальная мужская формула, которая должна решить любую проблему. Болит зуб – не бери в голову. Начальник нахамил – не бери в голову. Золовка при всей семье назвала твою еду несъедобной – не бери в голову.
Но Люда и не брала в голову. Она приняла решение.
В следующее воскресенье Кира приехала, как обычно, к часу дня. С Романом и Егоркой. Сняла сапоги в прихожей, прошла в гостиную, села на диван. Из кухни не пахло ничем. Вообще ничем. Ни жареным луком, ни тушёным мясом, ни пирогами. Чистый, стерильный воздух, как в операционной.
Кира принюхалась. Потом заглянула на кухню. Стол был пуст. Чистая столешница, чистые салфетницы, ваза с сухоцветами по центру. Никаких тарелок, никаких блюд, никаких салатников.
– А обед? – спросила она, повернувшись к Антону.
Антон посмотрел на Люду. Люда сидела в кресле с книгой и выглядела совершенно спокойной. На ней были домашние брюки и мягкий свитер, волосы собраны в хвост, на лице – ни грамма той суеты, которая обычно сопровождала воскресные сборы.
– Люда не готовила сегодня, – сказал Антон.
– Почему?
– Потому что в прошлый раз мою еду назвали несъедобной, – спокойно ответила Люда, не отрываясь от книги. – Зачем же я буду готовить несъедобную еду? Это нелогично.
Кира открыла рот, закрыла. Потом засмеялась – таким коротким, нервным смешком.
– Ой, Люда, ну ты что, обиделась? Я же просто сказала, что мне не понравилось. Это нормально, людям может не нравиться.
– Абсолютно нормально. Поэтому я больше не буду навязывать тебе свою стряпню. Закажем доставку. Или можешь привезти с собой то, что нравится.
Тишина за спиной Люды была такой густой, что, казалось, её можно резать ножом. Кира стояла в дверях кухни и не знала, что сказать. За десять лет, что Антон и Люда были женаты, Люда ни разу не выступала, не ставила ультиматумов, не показывала характер. Она была удобной – тихой, работящей, покладистой. И вдруг – пустой стол.
Зинаида Павловна приехала через полчаса после Киры. Вошла, сняла пальто, прошла на кухню и замерла так же, как дочь.
– А где обед? – спросила она, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно.
– Обеда нет, мам, – сказал Антон.
– Как нет? Почему?
– Потому что Люда решила не готовить.
Зинаида Павловна посмотрела на невестку. Люда закрыла книгу, положила на подлокотник.
– Зинаида Павловна, вы садитесь. Чай у нас есть, печенье тоже. А горячее я предлагаю заказать. Или, если Кира хочет, она может приготовить. Кухня в её распоряжении.
Кира фыркнула.
– Я не собираюсь готовить. Я в гости пришла.
– А я не в гости, – ответила Люда. – Я у себя дома. И каждое воскресенье я встаю в семь утра, иду на рынок за мясом и овощами, потому что ты свежее любишь, не замороженное. Потом я три-четыре часа стою у плиты. Готовлю первое, второе, салат, пирог на десерт. Накрываю стол на семь человек. Мою посуду после. И делаю я это каждую неделю уже несколько лет. А в благодарность получаю: «Это невозможно есть».
Зинаида Павловна повернулась к дочери.
– Кира, ты что ей сказала?
– Мам, я просто сказала, что борщ невкусный! Это нормальная критика!
– Ты сказала «несъедобно», – поправила Люда. – Это не критика. Критика – это «мне кажется, тут не хватает соли» или «в следующий раз попробуй без фасоли». А «несъедобно» – это оскорбление. Есть разница.
Антон сидел на диване и молчал. Он всегда молчал, когда его сестра и жена сталкивались. Молчание было его проверенной тактикой: не встревай, и, может быть, пронесёт. Обычно проносило, потому что Люда уступала первой. Но сегодня Люда не собиралась уступать, и Антон это чувствовал. По её прямой спине, по рукам, спокойно лежащим на коленях, по голосу – ровному, негромкому, без единой дрожинки.
– Антон, скажи ей, – Кира повернулась к брату. – Это же смешно. Из-за одного слова устроила демарш.
– Это не из-за одного слова, – ответила Люда вместо мужа. – Это из-за трёх лет. Три года ты приезжаешь и находишь, к чему придраться. Рис слишком рассыпчатый, мясо слишком жёсткое, пирог суховат, салат «как в столовой». Три года, Кира. Я вела записи.
– Какие записи?
Люда встала, ушла в спальню и вернулась с блокнотом. Маленьким, на пружинке, какие продают в канцелярских магазинах за сорок рублей. Открыла его и стала читать.
– Шестнадцатое февраля. Кира сказала, что котлеты пересушены и в подмётки годятся. Двадцать третье февраля – у салата «студенческая заправка», что бы это ни значило. Второе марта – рыба «пахнет рыбой», и это, оказывается, плохо. Шестнадцатое марта – плов «как каша с мясом». Тридцатое марта – пирог с капустой «как бабушка в деревне пекла, но у бабушки был вкуснее».
Люда закрыла блокнот.
– Я могу продолжать. Тут три года записей.
За столом стало очень тихо. Даже Егорка, который обычно носился по квартире и шумел, сидел на диване рядом с отцом и смотрел на взрослых круглыми глазами. Настенька, дочка Люды, давно ушла к себе в комнату – она не любила, когда мама расстроена.
Зинаида Павловна посмотрела на дочь. Кира стояла с пунцовыми щеками. Одно дело, когда ты говоришь что-то мимоходом и сразу забываешь. Другое – когда тебе зачитывают твои же слова из блокнота, с датами.
– Кира, это правда? – спросила Зинаида Павловна.
– Мам, ну я не помню дословно, что говорила. Может, и сказала что-то. Но не со зла же!
– А с чего? – спросила Люда. – Из любви к кулинарному искусству? Кира, за три года ты ни разу не принесла с собой даже торт из магазина. Ни разу не предложила помочь с готовкой. Ни разу не помыла за собой тарелку. Ты приезжаешь, садишься, ешь, критикуешь и уезжаешь. А я после этого мою посуду, убираю кухню и ложусь спать с ощущением, что я бездарная хозяйка, которая не умеет готовить.
– Ну, Люда... – Антон наконец подал голос.
– Нет, Антон, помолчи, – перебила Люда. – Ты молчал каждое воскресенье, когда твоя сестра критиковала мою еду. Ни разу не заступился. Ни разу не сказал: «Кира, хватит». Поэтому сейчас – помолчи.
Антон поджал губы и замолчал. Николай Семёнович, свёкор, который всё это время сидел на кухне и читал газету (он всегда читал газету и предпочитал не вмешиваться в женские разборки), вдруг сложил газету и вышел в гостиную.
– Людмила, – сказал он. – А мне твой борщ нравится. И пироги нравятся. И котлеты. Я каждое воскресенье жду, когда ты наготовишь, потому что Зина дома уже не так часто стряпает, а у тебя всегда вкусно.
Все посмотрели на него. Николай Семёнович был человеком молчаливым, слова из него обычно приходилось вытягивать клещами. Если он что-то говорил – значит, действительно накипело.
– Спасибо, Николай Семёнович, – ответила Люда.
Свёкор кивнул и вернулся на кухню, к газете. Свою функцию он выполнил.
Кира стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди. Выражение её лица менялось – от возмущения через обиду к чему-то, похожему на растерянность. Она привыкла, что все вокруг подстраиваются под неё. На работе она была той, кто решает, кого записать на приём, а кого отправить «на следующую неделю». Дома муж Роман соглашался с ней почти во всём. Мама Зинаида Павловна обожала младшую дочь и прощала ей любые выходки. И только Люда, тихая, удобная Люда, вдруг оказалась неудобной.
– Ладно, – сказала Кира. – Допустим, я бываю резкой. Допустим. Но это не повод устраивать голодовку для всей семьи.
– Я не устраиваю голодовку, – возразила Люда. – Я сказала: закажем доставку. Или ты можешь привезти еду. Или можешь приготовить сама. У тебя есть варианты. Просто среди этих вариантов больше нет такого, где я стою четыре часа у плиты, а потом выслушиваю, что я наготовила «несъедобное».
– А для остальных? – подала голос Зинаида Павловна. – Ты что, и для нас не будешь готовить?
– Для вас – пожалуйста. Если Кира готова приходить и не оценивать каждое блюдо, как на кулинарном конкурсе – буду готовить как прежде. Но если каждый мой обед будет заканчиваться разбором полётов, я лучше потрачу это время на что-нибудь другое. Почитаю. Погуляю с Настей. Посплю, в конце концов.
Люда сказала это и села обратно в кресло. Взяла книгу. Разговор для неё был окончен.
Обед в тот день заказали из ближайшего кафе. Роман, муж Киры, молча достал телефон, открыл приложение и заказал на всех. Заплатил тоже сам, без лишних слов. Ели в гостиной, за журнальным столом, из пластиковых контейнеров. Было неловко, непривычно и как-то казённо. Зинаида Павловна ковыряла пластиковой вилкой курицу в кисло-сладком соусе и вздыхала. Николай Семёнович ел молча и не жаловался – он вообще никогда не жаловался. Настенька с Егоркой радовались – им нравилась доставка, это было как праздник.
Кира ела и молчала. Потом, когда все допили чай и стали собираться, вдруг задержалась в прихожей. Роман с Егоркой уже вышли, ждали у лифта. А Кира стояла, застёгивала пальто и не уходила.
– Люда, – сказала она, не поднимая глаз. – Ты правда вела записи?
– Правда.
– Зачем?
Люда прислонилась к дверному косяку.
– Потому что каждый раз, когда ты говорила что-то обидное, Антон говорил мне: «Не бери в голову, она не со зла». И я начинала сомневаться: может, я правда слишком чувствительная? Может, она и вправду не со зла? Может, мне показалось? А потом в следующее воскресенье – то же самое. И я стала записывать. Чтобы не сомневаться. Чтобы видеть: нет, мне не кажется.
Кира застегнула последнюю пуговицу. Постояла ещё секунду.
– Я не думала, что это так... серьёзно, – сказала она. – Для меня это было так, слова. А для тебя, получается, нет.
– Получается, нет.
Кира ушла. Люда закрыла дверь и выдохнула. Тяжело, длинно, как после задержки дыхания. Антон стоял за её спиной.
– Ты могла бы предупредить меня, – сказал он.
– О чём?
– О том, что не будешь готовить. Я бы хоть что-нибудь купил.
– Антон, я не обязана предупреждать тебя о том, что не буду делать бесплатную работу для людей, которые её не ценят.
– Она моя сестра.
– А я – твоя жена. И я устала быть поварихой, которую каждое воскресенье публично экзаменуют.
Антон замолчал. Он стоял в коридоре, засунув руки в карманы, и выглядел так, как выглядит человек, который понимает, что неправ, но ещё не готов это признать.
Люда прошла мимо него на кухню, стала мыть контейнеры от доставки. Их было немного – не то что обычная гора посуды после воскресного обеда. Пять минут, и кухня чистая. Люда посмотрела на часы. Четыре часа дня. Обычно в это время она ещё стояла бы у раковины, домывая кастрюли и противни. А сегодня – свободна.
Она надела куртку, взяла Настеньку за руку и пошла гулять. Просто так. В парк, на детскую площадку. Они купили мороженое в ларьке и сидели на скамейке, болтая ногами. Настенька рассказывала про подружку в детском саду, которая научилась завязывать шнурки бантиком. Люда слушала и думала: вот оно, моё воскресенье. Мороженое с дочкой, а не четыре часа у плиты.
Всю следующую неделю Кира не звонила. Обычно она звонила в среду – уточнить, что будет на обед в воскресенье. Иногда это звучало как заказ в ресторане: «Только не делай гуляш, он у тебя всегда суховат. Лучше что-нибудь тушёное». На этой неделе телефон молчал.
Зинаида Павловна позвонила в пятницу.
– Людочка, – начала она тем тоном, который означал, что сейчас будет просьба. – Ты не сердись на Киру. Она девочка резкая, но не злая. Язык у неё быстрее головы работает.
– Я не сержусь, Зинаида Павловна.
– Ну и хорошо. Так что, в воскресенье как обычно? Я пирожков принесу.
– Приходите. Только я готовлю на нашу семью – на себя, Антона и Настеньку. Если ещё кто-то хочет – пусть привезут свою еду. Или закажем вместе.
Зинаида Павловна помолчала.
– Людочка, это ведь не навсегда?
– Зинаида Павловна, это до тех пор, пока Кира не поймёт, что нельзя садиться за чужой стол и оскорблять хозяйку.
Свекровь вздохнула и повесила трубку.
В воскресенье Зинаида Павловна и Николай Семёнович приехали с пирожками, как обещали. Люда приготовила плов на четверых. Кира приехала с Романом и Егоркой и привезла фольгированный лоток с запечёнными куриными крылышками. Купленными, не домашними – наклейка магазина ещё была на крышке. Поставила лоток на стол молча, ни слова не сказала. Люда тоже промолчала. Но место на столе для лотка освободила.
Ели все вместе. Люда положила Зинаиде Павловне и Николаю Семёновичу плов. Кира с семьёй ели крылышки. Потом Егорка потянулся к кастрюле с пловом, и Люда положила ему порцию. Мальчик съел и попросил добавки.
– Вкусно, тётя Люда, – сказал он.
– Спасибо, Егорка.
Кира наблюдала за этим, покусывая губу. Потом тоже молча взяла тарелку и положила себе плов. Ела, не поднимая глаз. Не похвалила, но и не покритиковала. Для Киры это было прогрессом.
В следующее воскресенье Кира привезла домашний салат. Простой, из помидоров и огурцов с зеленью и маслом. Но домашний. Порезанный, заправленный, разложенный в контейнер.
– Вот, – сказала она, ставя контейнер на стол. – Мой вклад.
Люда кивнула.
– Спасибо. Поставь рядом с хлебом.
Они сели есть. Люда в тот день сварила щи – простые, на говяжьем бульоне, с квашеной капустой. Кира попробовала. Молча. Съела тарелку, отодвинула.
– Нормально, – сказала она.
Люда чуть не рассмеялась. «Нормально» в устах Киры звучало как «Мишленовская звезда» от другого человека. Но она сдержалась и просто кивнула.
Постепенно – не за неделю и не за две – ситуация стала выравниваться. Кира начала привозить что-нибудь к столу. Иногда салат, иногда нарезку из колбасы и сыра, иногда магазинный торт. Один раз привезла домашние блинчики с мясом. Люда попробовала и удивилась: вкусно. По-настоящему вкусно.
– Кира, ты же умеешь готовить, – сказала она.
– Ну, немного, – Кира пожала плечами. – Блинчики и ещё оладьи. Больше ничего толком.
– Блинчики отличные. Рецепт дашь?
Кира посмотрела на невестку подозрительно, ожидая подвоха. Не нашла. Люда спрашивала искренне.
– Ну, давай, – сказала Кира. – Там ничего сложного. Тесто обычное, на молоке. Только я кефир добавляю немного, для кружевности.
– Для кружевности?
– Ну, чтобы дырочки были. Мама так делала. Не наша мама, моя свекровь.
И вдруг они заговорили. Просто, обыденно, как две женщины, которые обсуждают рецепт на кухне. Без шпилек, без подтекста, без блокнотов с записями обид. Люда рассказала про фасоль в борще – это был мамин рецепт, ростовский, так на юге варят, с белой фасолью и свёклой, которая томится отдельно в духовке. Кира слушала, и на лице её появилось выражение, которого Люда раньше не видела, – интерес. Обычный человеческий интерес.
– Кстати, – вдруг сказала Кира. – Я, наверное, должна извиниться.
– За что конкретно? – спросила Люда. Не с вызовом, а с любопытством.
– За «несъедобно». И за всё остальное. Я правда не думала, что тебя это так задевает. Мне казалось, что я просто говорю, что думаю. А оказалось, что я просто... грублю.
Кира произнесла последнее слово с видимым усилием, как будто оно застряло у неё в горле.
– Знаешь, – продолжила она, – Роман мне сказал потом, в машине. Он сказал: «Кира, ты представь, что ты три часа готовила ужин, а я сел и сказал, что это несъедобно. Как бы ты себя чувствовала?» И я представила. И мне стало нехорошо.
Люда молчала. Она не собиралась облегчать Кире задачу. Извинение должно быть завершённым, не оборванным на полуслове.
– В общем, прости, – сказала Кира. – Я буду стараться. Не обещаю, что стану другим человеком, потому что не стану. Но думать перед тем, как говорить – попробую.
Люда протянула ей руку. Кира посмотрела на эту руку удивлённо, потом пожала. Рукопожатие было коротким и немного нелепым – не принято у женщин так мириться. Но обеим было проще так, чем обниматься.
В следующее воскресенье Люда приготовила борщ. С фасолью. Поставила кастрюлю на стол, разлила по тарелкам. Кира попробовала первую ложку. Все замерли. Даже Николай Семёнович отложил газету.
– Фасоль интересно, – сказала Кира. – Непривычно, но интересно. Можно мне ещё хлеба?
Люда передала ей хлебницу. Их глаза встретились. Кира чуть кивнула. Люда чуть кивнула в ответ. Антон, который всё это наблюдал, выдохнул с таким облегчением, словно ему убрали камень с груди.
Потом все ели и разговаривали – шумно, с набитыми ртами, перебивая друг друга, как и полагается нормальному семейному обеду. Егорка пролил компот на скатерть, Настенька хихикала, Зинаида Павловна рассказывала про соседку, которая завела третьего кота. Обычное, нормальное, живое воскресенье.
Люда убирала со стола после обеда. Кира встала и начала собирать тарелки.
– Я помою, – сказала она. – Сиди.
Люда посмотрела на неё. Золовка стояла с горкой грязных тарелок в руках, в красивом платье, которое рисковало забрызгаться. Три года записей в блокноте. «Несъедобно». Пустой стол. Крылышки в фольге. Блинчики с мясом. Рукопожатие на кухне. И вот теперь – «я помою».
– Давай вместе, – ответила Люда. – Ты моешь, я вытираю.
Они стояли у раковины плечом к плечу. Из гостиной доносился смех Антона и голос Николая Семёновича, который объяснял Егорке правила шашек. Зинаида Павловна гремела чашками, заваривая чай. Настенька пела что-то себе под нос.
Кира мыла тарелку и вдруг сказала:
– А борщ и правда вкусный.
– Я знаю, – ответила Люда.
И обе засмеялись. По-настоящему, не нервно и не натянуто. Как смеются люди, которые наконец-то перестали быть чужими.
Блокнот с записями Люда убрала в дальний ящик комода. Может быть, когда-нибудь выбросит. А может, и нет. Пусть лежит. Как напоминание о том, что иногда для того, чтобы тебя услышали, надо не кричать, а замолчать. И не приготовить обед.
Если вам понравилась эта история – поддержите лайком и подпиской. А если у вас была похожая ситуация с родственниками – расскажите в комментариях, мне очень интересно.