Лететь 1 января в Италию было интересным решением. Не скажу, что я легка на подъём, если честно. Я никогда в жизни не летала 1 января, я в принципе не особо на улицу-то выходила, ибо мой идеальный «новый год» — это пижама, утренние «доедалки», старые добрые фильмы — традиционное праздное безделье и тягостные выглядывания из окна в сторону катка, кино и гостей, ибо детям-то дома не сидится.
Читать большую захватывающую книгу в «новогодние праздники» — приятнее для меня нет ничего. Это мой рай!
Но всё изменилось в прошлом году, когда мой взрослый сынок захотел после боя курантов отправиться к друзьям-соседям, то есть мне пришлось плестись с ним домой ночью, так как праздновали мы у моей сестры.
И знаете, пропутешествовала я, в итоге, весь прошлый год. Даже боюсь представить, каким будет ЭТОТ год, если проводить аналогию «как встретишь год — так его и проведёшь».
Сидя во 2-м самолёте за день, 1 января, порядком подустав, но продолжая писать в телефоне очередную главу книги, я вдруг заметила суету стюардесс за 2 ряда от меня. Я поняла, что кому-то плохо. Подождав минуты 2 (давая шанс более опытным или знающим врачам вмешаться), я поняла, что встать всё-таки придётся.
Картина была следующая: пульс парня лет 60+ тарабанил как собачий хвост. Его трясло, он жаловался на головную боль и нехватку воздуха, мямлил что-то невнятное про тяжесть в области сердца и слабость. Народ вокруг развернулся со всех сторон и наблюдал за тем, что происходит. Стюардессы на ломаном английском спрашивали меня, насколько всё серьёзно, и периодически бегали к пилотам, видимо, решая, где и как быстро мы сможем экстренно сесть, если что.
Меня это совершенно не устраивало. Я летела в Рим, меня ждали в аэропорту, а садиться где-нибудь в Хорватии или Словении не входило в мои планы. В телефоне у одного участливого армянина оказался пульсоксиметр, и он даже умел им пользоваться! Сатурация у Лёши (так звали моего авиа-подопечного) оказалась вполне приличная — 94%. Я дала ему коринфар и физиотенз, уложила, хотя он и сопротивлялся («я норм, я справлюсь», хотя ни фига он был не норм). Аппарата для измерения давления у квохчущих по-итальянски стюардесс не оказалось.
Лёша лёг таки на три кресла, поднял ноги на подлокотник и через минут 10–15 стал розоветь и теплеть. А то был бледный, влажный и холодный. Кроме этих лекарств для помощи или диагностики подобного состояния у меня не было, поэтому я гладила его по руке, успокаивала и расписывала, что он уже в порядке, что всё хорошо и мы скоро совсем уже прилетим в Рим.
Всё это время жена мужчины смотрела на меня испуганно и растерянно, но ничем помочь она не могла. Короче, давление и пульс у Лёши благополучно снизились и он уснул. Я вернулась на своё место и могла видеть только носки пациента между креслами. Не помню, что было дальше, ибо прикорнула. А когда мы уже сели в Риме, я увидела мило воркующего Лёшу с женой, улепётывающего по проходу с ручной кладью. Они были спокойны и счастливы, что их планы не нарушились. Они, наверняка, обсуждали предстоящие встречи и шоппинг, прогулки по прекрасному Риму и мир вкусной итальянской еды (так я думала, глядя на них).
Мне было приятно, что шумихи не случилось, Лёше легче, все даже позабыли о том, что было ещё каких-то полчаса назад. Я выходила позже своего случайного пациента. Стюардессы, надев маски дежурной вежливости, с улыбкой и стандартным «арриведерчи» пролистнули сначала Лёшу, потом и меня, как странички в глянцевом журнале, не заметив и сразу позабыв. Профессиональное, чоужтам.
Я поспешила на паспортный контроль, меня ждал Рим. Вдруг меня настиг, легко, без одышки, бегущий за мной с виноватой улыбкой Лёша. Он тряс мне руку и говорил, что очень благодарен. На нас оборачивались люди и тоже благодарили меня, по-русски и по-итальянски. «Звёздный час» не иначе! Это дико приятно, но я была немного смущена. Я поспешила вперёд, махнув Лёше и его жене на прощание. Он пообещал сдать коагулограмму и посетить кардиолога.
Мгновение на паспортном контроле — и вот он, Рим, со всеми его объятиями и поцелуями, с его платанами и мутно-зелёным Тибром, с огромными очередями во «вкусные» места. Хотя, если быть честной, немного разочаровала римская кухня — вся эта жирная и тяжёлая карбонара с дико солёным сыром. Насколько легче и вкуснее (как по мне) апулийская кухня! Мне кажется, она не требует особых усилий: солёный морской воздух, оливковые рощи, плантации артишоков и море рыбы — вот и все ингредиенты самой вкусной кухни мира (для меня).
Апулия встретила солнцем и +19. Умоляю!
Зимними эти сочно-зелёные луга между узловатыми и переплетёнными стволами олив, с жёлтыми, оранжевыми и белыми цветочками, вообще не назовёшь.
Но влажность и ветер с моря иногда давали о себе знать. Мне очень хотелось посидеть у настоящего камина в старой Массерии. И мы отправились в гости к соседке — три усадьбы и вот она, огромная башня (torre) старушки Эуджении.
Ростом она не больше моей Таисии — около 150 см, очень аккуратно одетая, в совсем не новом, но достаточно качественном пуловере с горлышком и брючках. Как водится, на шее был стянут узлом шарф. Я раньше думала, что это чисто для красоты. Но нет! Итальянцы даже спят в шарфах! Им просто всегда холодно! Огромная крутая лестница, не меньше 30 ступеней, вела в покои Синьоры.
Её сын Миммо, типичный итальянский селянин и холостяк, довольно симпатичный, с небесными голубыми глазами и седыми всклокоченными волосами, в жилетке и шарфе (естественно), радушно предложил нам войти. Комната (скорее бальная зала) пахла дымком. Потолок метра 4, а может, и 5 собирался под куполом красивой контрастной бордовой звезды, и от большой тусклой лампы расходились лучи, создавая неповторимый рисунок. В углу у камина, который потрескивал, сидела Синьора Эуджения в дальнозорких очках в золотой оправе. Они делали её старые мутновато-фиолетовые глаза огромными, показывая каждую морщинку. Старушка довольно резво вскочила и пошла к нам навстречу, причитая, что не была готова и что у неё нечем нас угостить.
В середине комнаты стоял овальный, довольно большой стол с красивой, видавшей виды, скатертью в красных рождественских цветах. Глядя на соседнюю стену, было понятно, кто собирался на Рождество за этим столом: там было множество больших и маленьких фотографий молодых людей, детей, портретов и групповых снимков. На некоторых фото угадывалась красивая молодая Эуджения. Возле большого комода со старинным, покрытым паутиной по углам зеркалом стояла большая светящаяся ёлка, а под ней — коробки с конфетами и бутафорские подарки. Меня же вначале привлёк балкон. Он также был весь в огнях. И когда я вышла на него, мне открылся такой невероятный вид! Массерия Эуджении находилась на заметном возвышении. С балкона были видны низкорослые оливковые рощи и он — Белый Город!
Остуни вечером всегда подсвечен огнями и выглядит как большой свадебный торт — многоярусный, твёрдый, но хрупкий, как безе. Я заохала, запричитала от восхищения видом, и тогда Эуджения решила меня добить: «Тут ведь ещё терраса!»
На другой стене оказалась огромная деревянная двустворчатая дверь! Старушка долго скрежетала засовом и наконец явила мне свою необъятную террасу! Это огромная площадка по типу двора, была крышей скотного двора, что некогда занимал весь первый этаж этой величественной выбеленной Массерии. Там сушилось бельё и толпились у распахнутой двери кошки! Их было 6 или 7 — дворовые худые коты. «Друзья и соратники мамы», — пошутил Миммо. Вид с террасы открывался в две стороны: одна — как и балкон, на Остуни, а с другой можно было разглядеть море, проскользив взглядом по макушкам бесконечных оливковых рощ, коими полна эта земля. Я оцепенела от такой невероятной красоты, ходила, почти бегала от одной стены до другой, путалась в зарослях розмарина, который бессовестно мешал подойти мне к самому краю, чтобы увидеть всё это великолепие ближе. Сады на крыше, веранды и террасы, увитые цветами и даже деревьями, столик и стулья, за которыми так приятно выпить с утра кофе — моя мечта!
Эуджения прикрикнула на нас, что мы запускаем холод и чтобы заходили уже. «Тоже мне — эка невидаль, балкон да терраса». Но я дикой порывистой ланью проскользнула в комнату и оказалась прямо перед НИМ. Это был не просто камин! Это был Каминище. Метра 2 на 4, каменный, во всю стену, с выставкой старой кухонной утвари: утюгами и чайниками, лампадами и покрывшимся пылью облупившимися статуэтками. Не стилизация, не новодел, настоящий рабочий очаг с тремя огромными брёвнами внутри. Часть их уже была раскалена и Синьора брала длинным железным совком красные угли и сыпала их в медный таз с пеплом, вокруг которого был приделан деревянный порожек. Это была единая конструкция, которая в старину собирала всю семью и согревала в неотапливаемых массериях. Дети и взрослые клали свои ступни на деревянный круг, в центре которого был таз с жаркими углями.
Ротанговое кресло Эуджении было со вдавленной старой подушкой, пледом и жилеткой на спинке. В холодные вечера она сидит у огня и разгадывает кроссворды. А ещё смотрит телевизор, расположенный рядом! Поэтому она всё-всё знает. Она-то мне и рассказала, что происходит на «этой вашей» войне, что надо сделать с «этим вашим» Путиным и какие мы русские мерзавцы, что тысячами истязаем и убиваем украинских детей. Это был православный рождественский Сочельник. Ссориться с пожилой, выжившей из ума, старушкой, я не хотела. Но её напор не знал границ. Мне пришёл на помощь Миммо, начав расспрашивать о детях, работе и чудовищных морозах, которые сейчас трещат по всей России. Эуджения услышав, что я врач, сразу начала рассказывать про свой дивертикулит и с подробностями о недавней колоноскопии. Мы пили сладкое домашнее вино (типа кагора), очень вкусное, сделанное ещё покойным отцом Миммо.
Когда я уже вдоволь нагляделась на огонь, наделала множество снимков и видео, мы засобиралось поскорее домой, чтобы сделать «русский» салат и выпить Шампанское! Потому что праздник! Эуджения перед прощанием взяла меня за руку и сердечно попросила прощение за свою горячность, но также попросила передать Мистеру Путину её праведный гнев. Я трясла её сморщенную маленькую руку, глядела на красивые фото позади неё: вот она с мужем, вот — с сёстрами, большой серо-белый портрет с грустным задумчивым взглядом и модным тогда начёсом на голове. И подумалось мне, что прожив эту длинную жизнь у камина с таким прекрасным видом, а была ли она счастлива? Глобально, вселенски? И вообще существует ли такое понятие. Ведь наш приход в гости — это тоже событие в её жизни, и она будет долго ещё терзать сына разговорами о нас и обо всём, что ещё помнит. Сидя в своём расшатанном скрипучем ротанговом ложе, Эуджения кутается в вязаную старую шаль, греет ноги об угли в тазу и вспоминает так рано оставившего её мужа. Эти грустные мутно-фиолетовые глаза уже не живут настоящим, она осталась в прошлом, маленькая непобедимая спорщица Эуджения.
Началась поездка с Лёши, бегущего сказать «спасибо», а закончилась крохотной Синьорой и её анализами, которые она совала мне, чтобы проконсультироваться…
Врач — это же не просто работа. Это такое особое состояние психики, когда ты принимаешь людей разными и стараешься помочь, если можешь, даже просто дать высказаться, не осуждая и не перебивая. Только и всего.
Искренне Ваша, Доктор Лена.