Я бы это назвал «Эффект Мюллера». Или, если хотите, «Эффект Чацкого».
Вспомним афоризмы героя «Семнадцати мгновений весны» Генриха Мюллера. Его афоризмы, конечно, не имеют никакого отношения к его реальному прототипу, шефу Гестапо.
Вспомните, как тонко и остроумно иногда звучат его замечания или афоризмы.
«Действия и поступки – одно и то же».
«Верить разведчику в наше время нельзя никому. Мне можно. Хе-хе».
«Ясность – одна из форм полного тумана».
«Что ж, люди умирают, а память о них остаётся. Пусть даже такая память».
«Серьёзно, Штирлиц, я всегда жалел, что вы работаете не в моём аппарате. Я бы давно уже сделал вас своим заместителем».
«Мне нравится, как вы держитесь, Штирлиц. Мы тут беседовали с несколькими своими... Раскисали».
А также не афоризмы, а острые фразы.
«Штирлиц. А вас я попрошу остаться. Ещё на одну минуту».
«Они так прячут свои поиски мира, что даже Шольц обо всём догадался».
«Я у вас задержусь ещё, а Шольц побежит докладывать, что я пропадал три часа неизвестно где».
«Да ладно вам, Штирлиц! У меня итак башка звенит».
«Да, да, да, да, да! Я отдаю себе отчёт. А вот вам…»
«Как я вас перевербовал? В пять минут?»
Ну и со Штирлицем они беседуют в афористичном стиле. Штирлиц говорит, что он – игрок, а не карточный болван, на что Мюллер спрашивает: «Всегда?»
Или диалог с Айсманом, когда Айсман предлагает отказаться от своих слов в положительном рапорте, Мюллер спрашивает: «А хорошо ли это? Отказываться от своих собственных слов?» и когда Айсман спрашивает, что же ему делать, он отвечает: «Верить, что я не дам ходу этому рапорту». Это при том, что «верить никому нельзя».
Афоризм – это особая форма высказываний, которая должна быть очень краткой, ёмкой, осмысленной. За счёт идеальности форм иногда даже очень сомнительные афоризмы вполне могут сойти за мудрость.
Это утверждение легко доказывается тем, что порой мы встречаем полностью противоположные по смыслу афоризмы, и все они кажутся нам умными.
Поэтому собеседник, умеющий точно и своевременно вставить уместный афоризм видится нам очень умным. Мы не задумывамся, что он может быть заготовленным и только ожидать времени, чтобы его ввернуть, нам кажется, что великий ум этого человека генерирует замечательные афоризмы очень легко. Или, по крайней мере, хранит в себе мировую кладезь мудрости.
А умный человек, как мы ожидаем, не может быть злодеем.
Поэтому вопреки тому, что в фильме много эпизодов, которые показывают истинную сущность шефа Гестапо, нам симпатичен актёр, нам полюбились эпизоды, где этот актёр присутствует, и мы даже не осознаём, что Мюллер (именно киношный) становится одним из любимых нами героев.
Нам не так люба Кэт, потому что эпизоды с ней чаще всего заставляют нас страдать (сострадать) или переживать за её судьбу, то есть мы испытываем лёгкую форму дискомфорта при просмотре этих эпизодов. А в эпизодах с Мюллером, как и в эпизодах с самим Штирлицем, с Шелленбергом и с пастором Шлагом мы ожидаем благоприятного исхода, поэтому у многих зрителей ошибочно складывается впечатление, что не только Штирлиц и Шлаг, но также и Мюллер и Шелленберг выглядят привлекательными киногероями.
Психология, однако.
