В первой же главе поэмы Чичиков (и мы вместе с ним) знакомится с «несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с первого раза ему наступил на ногу, сказавши: "Прошу прощения"».
Рисуя его портрет, Гоголь особо отметит «крепкий и на диво стаченный образ», а самого помещика называет «весьма похожим на средней величины медведя» («Нужно же такое странное сближение: его даже звали Михайлом Семёновичем»). Впечатление Чичикова передано очень образно: «Как взглянул он на его спину, широкую, как у вятских приземистых лошадей, и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах, не мог не воскликнуть внутренне: "Эк наградил-то тебя Бог! вот уж точно, как говорят, неладно скроен, да крепко сшит!.."» Не раз подчёркивается неуклюжесть Собакевича, «привычка его наступать на ноги». А про сапоги Собакевича сказано, что они «такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри».
Сравнение с медведем появится ещё не раз и не два. Беседуя с Чичиковым, «он усадил его в кресла с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и делать разные штуки на вопросы: "А покажи, Миша, как бабы парятся" или: "А как, Миша, малые ребята горох крадут?"»
И довольно забавно прозвучат слова Собакевича, что покойный отец его «на медведя один хаживал», а вот сам он медведя «не повалит».
А чуть позднее мы услышим несколько комичное его беспокойство: «Пятый десяток живу, ни разу не был болен; хоть бы горло заболело, веред или чирей выскочил... Нет, не к добру! когда-нибудь придётся поплатиться за это» (а автор тут же скажет: «Скорее железо могло простудиться и кашлять, чем этот на диво сформированный помещик»).
Читая описание владений Собакевича, мы поймём, что хозяина волнует практичность, а не красота. Это заметно по описанию дома: «Зодчий был педант и хотел симметрии, хозяин — удобства и, как видно, вследствие того заколотил на одной стороне все отвечающие окна и провертел на место их одно маленькое, вероятно понадобившееся для темного чулана. Фронтон тоже никак не пришёлся посреди дома, как ни бился архитектор, потому что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, как было назначено, а только три».
Крепость и неуклюжесть будет замечаться во всём, что окружает помещика: у него живёт, к примеру, «дрозд тёмного цвета с белыми крапинками, очень похожий тоже на Собакевича». Описывается и мебель: «Всё было прочно, неуклюже в высочайшей степени и имело какое-то странное сходство с самим хозяином дома; в углу гостиной стояло пузатое ореховое бюро на пренелепых четырёх ногах, совершенный медведь. Стол, кресла, стулья — всё было самого тяжёлого и беспокойного свойства, — словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: "И я тоже Собакевич!" или: "И я тоже очень похож на Собакевича!"»
Стремление к практичности видно и в описании супруги Собакевича (кстати, она, одна из немногих, названа полным именем – Феодулия Ивановна): на её чепце – «ленты, перекрашенные домашнею краскою» (видимо, исконный цвет не понравился), а «руки были вымыты огуречным рассолом» (на Руси исконно лицо и руки умывали огуречным рассолом для чистоты и белизны кожи).
В полной мере характер Собакевича проявляется за столом. Все читавшие поэму, конечно же, помнят знаменитый обед, после которого, «когда встали из-за стола, Чичиков почувствовал в себе тяжести на целый пуд больше». Помимо щей, на столе - «няня, известное блюдо, которое подаётся к щам и состоит из бараньего желудка, начинённого гречневой кашей, мозгом и ножками», «бараний бок с кашей», «ватрушки, из которых каждая была гораздо больше тарелки, потом индюк ростом в телёнка, набитый всяким добром: яйцами, рисом, печёнками и невесть чем». Собакевич скажет: «У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует».
И при этом он бранит как обеды у городских чиновников («Всё что ни есть ненужного, что Акулька у нас бросает, с позволения сказать, в помойную лохань, они его в суп! да в суп! туда его!»), так и образ жизни Плюшкина («Восемьсот душ имеет, а живёт и обедает хуже моего пастуха!») И, разумеется, модные тенденции: «Это всё выдумали доктора немцы да французы, я бы их перевешал за это! Выдумали диету, лечить голодом! Что у них немецкая жидкостная натура, так они воображают, что и с русским желудком сладят!»
Не отказывает себе Собакевич ни в чём не только дома: вспомним, как у полицеймейстера он «пристроился к осетру и… в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что… от произведенья природы оставался всего один хвост».
С самого начала Гоголь скажет, что Собакевич «редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны» (правда, для Чичикова после первой встречи исключение сделал), и мы услышим его отзывы о чиновниках (тех самых, которые в представлении Манилова «все оказались самыми достойными людьми»). Губернатор у него – «первый разбойник в мире» («Дайте ему только нож да выпустите на большую дорогу — зарежет, за копейку зарежет! Он да ещё вице-губернатор — это Гога и Магога!»), председатель палаты – «только что масон, а такой дурак, какого свет не производил», полицеймейстер – мошенник («Продаст, обманет, ещё и пообедает с вами!») И будет подведён горький, но, увы, весьма правдивый итог: «Это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья».
Почему Собакевич судит так? Конечно, он достаточно здраво мыслит. Но ведь и сам он почти ничем от этих мошенников не отличается, что мы и увидим, когда станем разбирать сцену торга мёртвых душ. Пока лишь напомню, что при оформлении бумаг он не позволит себе ни слова, ни намёка на явную более чем сомнительность сделки. А когда, после разоблачений Ноздрёва и Коробочки, начнутся расспросы, «что именно нужно разуметь под этими мёртвыми душами», «Собакевич отвечал, что Чичиков, по его мнению, человек хороший, а что крестьян он ему продал на выбор и народ во всех отношениях живой; но что он не ручается за то, что случится вперёд, что если они попримрут во время трудностей переселения в дороге, то не его вина, и в том властен Бог, а горячек и разных смертоносных болезней есть на свете немало, и бывают примеры, что вымирают-де целые деревни» (то есть оставил себе своего рода плацдарм для отступления). При этом он прекрасно знает, в отличие от Манилова и Коробочки, «что такого рода покупки… не всегда позволительны»!
А ещё вспомним, что именно этот цинизм помогает Михайлу Семёновичу управляться со всеми делами так, как нужно ему. Вот он, по существу, командует при оформлении купчих: «Нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него всё делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да ещё тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!» И действительно, тут же все являются и всё делается.
Но, как и у других помещиков, главное здесь – сцена торга.
До следующего раза!
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Публикации гоголевского цикла здесь
Навигатор по всему каналу здесь