Вместо аромата свежего кофе квартиру с самого утра заполнял спертый, тяжелый дух табака и назревающего скандала. Казалось, этим ядовитым смрадом пропитались не только портьеры, но и само течение времени в этих стенах. Это была не новая ссора, а заезженная пластинка, повторяющаяся по кругу бесконечное число раз.
Валентин Петрович уже перестал повышать голос. Он лишь наливался опасным багровым цветом, сопел, словно перегретый паровой котел, и, махнув на все рукой, скрылся на лоджии. Дверной замок щелкнул резко и сухо, будто затвор винтовки.
Эстафету немедленно перехватила мама, чьим главным оружием всегда была не ярость, а мастерски навязываемое чувство вины. Она картинно прижала ладони к груди, оберегая свое «измученное» сердце под домашним халатом.
— Любуйся! — в её голосе звенели слезы. — Посмотри, до чего ты довела отца! Третья сигарета подряд! Ты же знаешь про его сосуды, про давление, но тебе плевать. Эгоистка. Мы жизнь положили, мы знаем, как строить семью, а ты только нос воротишь.
Катя замерла в центре гостиной. Внутри неё, готовая лопнуть, звенела натянутая струна терпения. Ей двадцать пять, в её подчинении целая лаборатория на крупном фармацевтическом производстве, но здесь, в родительском доме, она мгновенно превращалась в нашкодившую первоклашку.
— Мама, — Катя пыталась говорить ровно, хотя голос предательски срывался. — Если вы свою жизнь уже прожили, дайте мне возможность прожить мою. Собственную, понимаешь? Пусть с ошибками, пусть с синяками, но мою.
Мать поперхнулась воздухом, словно получила пощечину. Просьба о самостоятельности в её глазах выглядела черной неблагодарностью.
Сборы на дачу превратились в позиционную войну. Мать нервно хватала одежду и с силой трамбовала её в сумку, будто вымещая злость на невинных свитерах. Катя молча подошла с утюгом.
— Я всё проверила, он остыл, — сухо произнесла она, пытаясь перевести диалог в безопасную плоскость быта. — Можно убирать.
Это была робкая попытка перемирия, белый флаг здравого смысла посреди бури эмоций. Мать на секунду застыла, а затем демонстративно вытряхнула всё содержимое сумки на диван. Она начала складывать вещи заново — подчеркнуто медленно, идеально выравнивая каждый уголок. Это было красноречивое молчание: «Учись, как надо. Смотри, как я стараюсь ради семьи, которую ты разрушаешь».
Катя тяжело вздохнула и стала молча подавать ей вещи. На миг показалось, что гроза миновала, но это было лишь затишье перед новым залпом.
— Вениамин — блестящая партия, — внезапно заявила мама, разглаживая футболку. — Умница, с перспективами. А какая родословная! Твой папа с его отцом сто лет дружат, это же надежный тыл, Катя! Настоящее слияние. Будешь жить как у Христа за пазухой.
Катя закатила глаза. Опять двадцать пять.
— Мам, мне за кого замуж идти — за Веню или за его папу? — не выдержала она. — А может, сразу за их общий бизнес-проект расписаться?
— Прекрати язвить! — отрезала мать. — Он красавец. Вылитый Ален Делон!
— Он приторный, — жестко ответила Катя. — Слащавый и самовлюбленный нарцисс. С ним не о чем говорить, кроме его собственной персоны. Я не хочу такого мужа, даже если он останется единственным мужчиной на планете.
Мама швырнула последнюю вещь в сумку, резко поднялась и, хлопнув дверцей шкафа, удалилась на кухню. Через мгновение оттуда донесся знакомый звон пузырьков и запах лекарств. Катя осталась одна. В душе боролись два чувства: въевшаяся привычка винить себя за мамины капли и холодное, кристально ясное понимание — так больше продолжаться не может. Ощущение, что она — безвольная посылка, которую насильно пытаются вручить адресату, стало невыносимым.
«Надо съезжать, — пронеслось в голове. — Немедленно. Жизненно необходимо. Иначе я просто задохнусь».
Поездка на дачу стала изощренной пыткой. В салоне машины повисла тишина, плотная, как вата. Отец вцепился в руль, глядя строго перед собой, мать демонстративно отвернулась к окну, всем своим видом изображая оскорбленную невинность. Однако Валентин Петрович, воспринимавший этот брак как слияние капиталов, не мог долго молчать, когда рушился его стратегический план.
— Зря ты упрямишься, Катерина, — буркнул он, не поворачивая головы. — Павловы — люди солидные. Веня парень хваткий. Тебе двадцать пять, часики тикают. Кого ждешь? Принца на белом коне?
— Папа! — Катя рывком подалась вперед с заднего сиденья. — Тормози!
— Что? — от неожиданности отец даже сбросил скорость.
— Останови машину, я сказала! Я выйду прямо здесь. Поеду на попутках, на электричке, пешком дойду, но слушать это больше не намеренна! Мне двадцать пять, а не пять лет!
— Истеричка, — не оборачиваясь, констатировала мама. — Вся в бабку пошла.
— Да, истеричка! — закричала Катя, накрытая волной безумного, отчаянного упрямства. — И знаете что? Лучше я прямо на проходной первого встречного рабочего подцеплю! Любого! Сама выберу! Хоть грузчика, хоть дворника, но это будет мой выбор! Слышите? Мой!
Родители онемели. Угроза прозвучала настолько дико, что даже отец прикусил язык. Остаток пути прошел в гробовом молчании, но выходные были безнадежно испорчены. Шашлык превратился в угли, потому что отец в раздражении забыл его перевернуть, половину продуктов оставили дома, а рыбалка не задалась. Все валилось из рук. Негатив, словно ржавчина, разъел даже отдых.
Понедельник навалился тяжелым свинцовым небом и грохотом заводской зоны. Отец подбросил Катю до входа, но перед тем как выпустить из салона, сделал контрольный выстрел.
— Сегодня у нас ужин с Павловыми. Веня тоже будет. Ждем к семи, и сделай милость — приведи себя в порядок и не опаздывай.
Это прозвучало не как приглашение, а как жесткий ультиматум. Катя застыла, сжав дверную ручку. Внутри клокотала ярость, но теперь вместо истерики пришла ледяная, злая решимость.
— Договорились, — отчеканила она ледяным тоном. — Я приду.
Дверь «Ауди» хлопнула с такой силой, что тяжелая машина качнулась, а Катя, не оборачиваясь, направилась к проходной.
День полностью оправдывал свою дурную репутацию. Катя была на грани срыва, а вселенная, казалось, задалась целью её добить. Сначала она со всего маху задела бордюр носком любимого ботинка, оставив на безупречной коже уродливую белую ссадину.
Следом взбунтовалась электроника: пропуск не сработал. Катя нервно приложила пластик к датчику еще раз и толкнула тяжелую металлическую «вертушку», но механизм заклинило намертво. Железная перекладина больно врезалась в бедро, каблук предательски подвернулся, и она начала заваливаться назад, беспомощно взмахнув руками.
Удара не последовало.
Чьи-то крепкие руки перехватили её в падении, легко вернули в вертикальное положение и придержали за локти, страхуя от повторного пируэта.
— Тише, тише, — раздался над ухом спокойный голос с ноткой иронии. — Понедельник, конечно, день сумасшедший, но это не повод калечить ценные кадры.
Катя, пунцовая от стыда и гнева, резко развернулась. Её спасителем оказался молодой парень. Потертая спецодежда, усталый вид, но лицо умное, а в глазах пляшут озорные искры. Простой работяга из цеха.
В голове у Кати словно сработал детонатор. Пазл сложился в одну секунду. «Неровня». Человек труда. Полная противоположность лощеному, рафинированному Вене. Идеальная кандидатура.
— У вас есть планы на этот вечер? — выпалила она быстрее, чем успела испугаться своей дерзости.
Парень удивленно вскинул бровь, но рук не разжал.
— Мы даже не представлены друг другу, а я уже разбил ваше сердце? — усмехнулся он. — Андрей.
— Екатерина, — она перевела дыхание, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Андрей, мне жизненно необходимо, чтобы вы сегодня поужинали со мной. У моих родителей. Это… вопрос принципа. Это бунт. Мне срочно нужен жених. Фиктивный, всего на один вечер. Я вас очень прошу.
Андрей разглядывал её внимательно, без тени пошлости. Насмешливая улыбка сменилась выражением мягкого интереса.
— Спасти вас от катастрофы?
— Детали в обеденный перерыв? В столовой? — она кивнула в сторону проходной, где уже начинал скапливаться народ. — Иначе мы сейчас создадим затор.
В заводской столовой стоял привычный гул и звон приборов. Катя, вцепившись в поднос с салатом и компотом, лихорадочно искала глазами Андрея. Волнение накатывало приступами тошноты. «Что я делаю? Я даже не спросила его фамилию».
Он обнаружился у окна, перед ним уже стояла пустая посуда. Заметив её, он приветственно махнул рукой.
— Садись здесь, заговорщица.
— Я боялась, что вы не придете, — призналась Катя, опускаясь на стул.
— Чтобы сделать предложение первому встречному, нужна смелость, — подмигнул он. — Предлагаю сразу на «ты». Так будет проще изображать безумную страсть.
Они обменялись номерами, Катя скороговоркой продиктовала адрес. Андрей слушал, кивал, фиксировал в памяти. Он включился в авантюру мгновенно, без лишних расспросов, словно всю жизнь ждал роли подставного жениха.
— Послушай, — Катя отодвинула нетронутый стакан. Ей вдруг захотелось быть предельно откровенной с этим случайным попутчиком. — Ты должен знать, куда идешь. Мои родители… Отец — акула бизнеса, мать — бывшая чиновница с замашками диктатора. Они решили, что мне пора замуж. Подобрали «выгодный вариант». Сын отцовского партнера, слияние капиталов, укрепление позиций. Вениамин — он… пустой. Ему плевать на чувства, он согласен на сделку. А я — нет.
Она сделала паузу, сглатывая подступивший к горлу ком.
— Они торгуют мной, Андрей. Как породистой лошадью на аукционе. Дорого, в хорошие руки, с гарантией. Но меня забыли спросить, хочу ли я быть лотом. Я просто хочу, чтобы они отступили. Чтобы поняли: я не инвентарный номер в их описи имущества.
Улыбка исчезла с лица Андрея.
— Я тебя услышал, — тихо произнес он. — Поверь, я прекрасно понимаю, о чем ты. У меня с подобными «родительскими проектами» свои старые счеты. Я буду. Ровно в семь.
Оставшись наедине с остывающим супом, Катя вдруг с пугающей ясностью осознала: то, что творится у нее дома — это не гиперопека. Это не родительская тревога и даже не патриархальные устои. Это был самый настоящий рейдерский захват.
То, что делали с ней родители, нельзя было назвать советом. Это было мягкое, но безжалостное выкручивание рук, упакованное в обертку «мы желаем тебе добра». Катя, привыкшая считать себя образцом покладистости, вдруг ощутила, как внутри поднимается ледяная волна ярости. Точка невозврата была пройдена: кивать и соглашаться она больше физически не могла.
Когда обеденный перерыв подошел к концу и гул в столовой стих, сменяясь шумом станков, её накрыл запоздалый страх. Всё случилось слишком стремительно. Она, начальник лаборатории, серьезная женщина, втянула постороннего человека в дешевый фарс.
«Я сошла с ума, — пульсировало в висках. — Это же чистое безумие».
Боевой настрой, державший её на плаву последние полчаса, испарился, уступив место липкой тревоге перед грядущим вечером.
«Спокойно, — одернула она себя, направляясь к выходу. — Задача минимум — пережить этот ужин. Просто выстоять, продемонстрировать характер, а потом мы разбежимся».
Андрей снова виделся ей чужаком, случайным прохожим. Никакой романтикой тут и не пахло, работал голый инстинкт самосохранения. Он был её живым щитом, весомым аргументом в споре, и от того, что она использует человека как инструмент, на душе скребли кошки.
Вечером, садясь в отцовскую машину, Катя натянула на лицо маску спокойствия. Она пыталась выглядеть дерзкой, но руки, спрятанные в карманы жакета, предательски дрожали. Салон «Ауди» пропитался запахом дорогой кожи и электрическим напряжением. Отец молчал, но это было тяжелое молчание полководца перед решающей атакой. Катя смотрела в окно, собирая волю в кулак.
— Ждите к ужину гостя. Моего жениха, — произнесла она ровно, глядя на дорогу.
Валентин Петрович дернул рулем так, что автомобиль вильнул на встречную полосу. Он резко повернул голову, глаза его полезли на лоб.
— Кого? — переспросил он, будто дочь заговорила на иностранном языке.
— Жениха. Он работает на заводе.
Впервые в жизни она не искала оправданий и не просила санкции, а просто ставила перед фактом.
Отец не взорвался криком. Он словно захлопнулся, превратившись в глухой сейф. Остаток пути они преодолели в вакууме тишины, давившей на перепонки сильнее любого скандала. Валентин Петрович, побагровевший от сдерживаемой ярости, сверлил взглядом асфальт. Катя понимала: это затишье перед бурей, дома её ждет второй акт драмы с участием мамы, но мосты уже догорали за спиной.
Ровно в десять минут седьмого домофон прорезал тишину квартиры пронзительным звонком. Родители переглянулись: блеф оказался реальностью. Отыграть назад было невозможно. Дверь открыли, и спектакль, режиссером которого выступала Катя, начался.
Андрей переступил порог, сжимая в руках роскошный букет темно-бордовых роз. Цветы выглядели слишком шикарно для его простого облика, слишком вызывающе для этой ситуации.
Мама, уже занявшая оборонительную позицию, приняла букет с вежливой, но стеклянной улыбкой. Её взгляд рентгеном прошелся по гостю: костюм чистый, но дешевый, на локтях легкий блеск изношенной ткани, туфли начищены до зеркального сияния, но видавшие виды.
«Нищий, — пронеслось у неё в голове с безжалостной ясностью. — Обычный работяга. Пустышка. За что…»
Жестом она пригласила Андрея в гостиную, где уже сверкал хрусталь и ждал стол, накрытый для совсем других персон.
Ужин был сервирован с купеческим размахом: черная икра, осетрина, запеченная утка, сложные закуски. Всё это гастрономическое великолепие кричало о статусе и богатстве хозяев. На этом фоне Андрей в своем скромном пиджаке казался инородным телом, ошибкой в системе.
Катя уловила это мгновенно. И тут же сделала ответный ход — демонстративно взяла Андрея под руку и усадила рядом с собой во главе стола. Это был жест защиты и открытого вызова.
Спустя несколько минут трель звонка повторилась. Прибыли Павловы.
Они вошли с уверенностью людей, у которых всё схвачено. Мать Вениамина уже мысленно нянчила внуков, отец готовился к деловым переговорам под коньяк, а сам Вениамин шел чуть впереди, неся на лице легкую, самодовольную улыбку победителя.
И эта улыбка сползла с его лица.
В гостиной, на месте жениха, рядом с Катей сидел мужчина.
Не он.
Не Вениамин.
Чужак.
Повисла пауза, настолько тяжелая и неловкая, что её нельзя было списать на заминку. Взгляды метались по треугольнику: Катя — Андрей — Павловы. Картинка не складывалась.
— Простите… — первой нарушила молчание мать Вениамина. — А этот молодой человек?..
Катя улыбнулась — спокойно, даже с легким превосходством.
— Знакомьтесь, это Андрей. Мой будущий муж.
Слова упали в тишину, как камни в воду.
Павловы растерянно переглянулись. Отец Вениамина помрачнел. Сам же Вениамин медленно опустился на стул, не сводя с Кати взгляда — тяжелого, уязвленного и злого. Он вдруг увидел её совсем другой: не удобным приложением к сделке, а живой, красивой и свободной женщиной. Которая досталась не ему.
Трапеза превратилась в пытку. Звук столового серебра о фарфор казался оглушительным в гнетущей тишине. Старшие Павловы без энтузиазма перебирали вилками содержимое тарелок, тщетно пытаясь сохранить иллюзию светской беседы. Но фасад рушился. Вениамин не ел — он сверлил Андрея взглядом, в котором читалась ненависть законного наследника к самозванцу, посмевшему занять его трон.
— Позвольте узнать, Андрей, какова ваша сфера деятельности? — с притворной мягкостью спросила мама Кати, подкладывая себе закуску.
В этом вопросе, вежливом лишь по форме, скрывалась отравленная игла. Катя внутренне сжалась.
— Я наладчик, — ответил Андрей, не отводя взгляда. — Работаю в сборочном цехе.
Признание повисло в воздухе, плотное и тяжелое. Андрей не стал юлить, не пустился в путаные объяснения и не попытался придать своей профессии ложный блеск. Он подал правду с невозмутимостью английского аристократа.
— Наладчик? — Вениамин откинулся назад, издав короткий смешок. — Что ж, каждому свое. Кто-то должен крутить гайки и пачкать руки, чтобы другие могли выстраивать глобальные стратегии.
Снобизм в его словах был настолько густым и неприкрытым, что Кате захотелось выплеснут содержимое бокала прямо на его идеально отглаженную рубашку. Однако Андрей проигнорировал выпад. Он лишь едва заметно улыбнулся, и на фоне этой спокойной уверенности злоба Вениамина выглядела жалкой и мелкой.
Финал ужина наступил скомканно и внезапно. Десерт был подан, но атмосфера стала невыносимой. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, мама предложила чай, но Павловы уже начали стратегическое отступление.
— Прошу прощения, мигрень разыгралась... Видимо, на погоду, — громко объявила мать Вениамина. — Нам пора.
Это была дежурная ложь, позволяющая сбежать без объяснений. Отец Вениамина мгновенно подхватил тему ранних дел и дальней дороги. Сам «жених» поднялся молча, демонстративно игнорируя Катю, и лишь напоследок полоснул Андрея ледяным, презрительным взглядом.
Бизнес-проект по слиянию кланов рассыпался в прах, и гости ретировались с поспешностью эвакуации. Прощание в прихожей вышло сухим и формальным, словно завершалась неудачная деловая сделка, а не семейные посиделки.
Андрей вышел следом. Он тепло поблагодарил хозяев за прием и галантно поцеловал руку Катиной маме. На контрасте с Вениамином, который буркнул что-то невнятное и исчез, этот жест выглядел оглушительно благородным.
Катя накинула пальто и шагнула за порог.
— Ты куда? Ещё и провожать его вздумала? — всплеснула руками мать.
— Мы просто проветримся, — ровно ответила дочь. — Мне нужен воздух.
Мама осталась стоять в дверях, растерянно глядя на свою руку. В душе боролись противоречия. Она невольно сравнивала: холеный, но пустой хам Вениамин и этот простой, но безупречно воспитанный парень.
«Интеллигентный, — пронеслось в мыслях. — С тактом. Но ведь нищий! Гол как сокол».
Оказавшись на улице, Катя и Андрей неспешно пошли вдоль парковой аллеи. Ночная прохлада приятно остужала пылающие щеки.
Они брели рядом, и Катя с удивлением поймала себя на мысли, что держит его под руку совершенно естественно. Ей не нужно было играть роль, подбирать слова или следить за осанкой. Рядом с этим человеком, которого она знала всего несколько часов, было невероятно спокойно.
— Давно ты на заводе? — спросила она, разглядывая асфальт под ногами.
— Третий год пошел, — отозвался он.
— Тебе нравится?
— Вполне. Я понимаю суть процессов. Вижу результат. Приятно знать, что от твоих рук что-то реально зависит.
Катя кивнула, помолчала немного, а затем, словно решаясь на исповедь, произнесла:
— А я заведую лабораторией.
И тут же поспешно добавила, чувствуя неловкость:
— Это не хвастовство. Просто… чтобы между нами не было тайн.
Андрей повернул голову и улыбнулся — открыто, без тени зависти или удивления.
— Стало быть, начальство, — констатировал он. — На работе буду соблюдать субординацию. А здесь мы просто мужчина и женщина.
Некоторое время они шли в тишине, слушая шорох листьев.
— Ну как? — вдруг с лукавой искоркой спросил Андрей. — Не жалеешь?
Катя остановилась, вопросительно глядя на него.
— О чем?
— Ну… — он неопределенно пожал плечами. — Партия-то была выгодная. Перспективный, красивый, родители в восторге. Как его там, Вениамин?
Она фыркнула и отрицательно мотнула головой.
— Ни капли. Не жалею.
Выдержав паузу, она добавила уже серьезно, отбросив всякую браваду:
— Ты мне нравишься гораздо больше.
Шутливое выражение исчезло с лица Андрея, он посмотрел на неё внимательно и глубоко.
— Даже так?
— Да, — твердо сказала Катя. — С тобой легко. Спокойно. И… по-настоящему. Я понятия не имею, к чему это приведет, но если выбор за мной — я выбираю тебя.
Он усмехнулся, но теперь в его улыбке была теплота, а не ирония.
— Тогда давай рискнем, — просто сказал он. — Без грандиозных планов и гарантий. Просто попробуем.
— Давай, — так же просто согласилась она.
Он склонился к ней, и этот поцелуй вышел совсем не театральным. Спокойный, уверенный, он стал той самой печатью, скрепляющей договор, о котором они даже не сговаривались. Мир вокруг на мгновение перестал существовать, сжавшись до размеров одной аллеи.
Когда они отстранились друг от друга, повисла тишина, но теперь она была наполнена не неловкостью, а электричеством. Андрей тяжело вздохнул, и его лицо вдруг стало серьезным, почти жестким.
— Прежде чем мы сделаем еще хоть шаг, — произнес он, глядя ей в глаза, — я должен кое в чем признаться. Это важно.
Катя насторожилась, но кивнула.
— Говори.
— Мой нынешний образ… это камуфляж, — начал он, подбирая слова. — Нет, я живу так, как ты видишь, это правда. Но мой отец — бизнесмен. Ему принадлежит холдинг. И этот завод, где мы с тобой работаем, — лишь малая часть его империи.
Катя моргнула, переваривая информацию.
— С ума сойти, — выдохнула она искренне. — Вот это поворот.
Уголок его рта дернулся в кривой усмешке.
— Пару лет назад я отреагировал примерно так же, когда он расписал мое будущее. Только без радости. Отец решил, что мне пора «правильно» жениться. На дочери его партнера. Рафинированная кукла, вся в лейблах, с которой даже о погоде говорить скучно.
— И что ты сделал? — нахмурилась Катя.
— Я сказал «нет». Был грандиозный скандал. Отец привык управлять людьми как активами.
— Поставил ультиматум? — догадалась она. — Либо по-моему, либо пошел вон?
— В точку. Я выбрал «вон».
Катя покачала головой, глядя на него с новым уважением.
— Ничего себе характер…
— Я ушел в чем был. Оставил ключи от машины, заблокировал карты, отказался от содержания. Снял убитую «однушку» на окраине, устроился наладчиком, пересел на трамвай. Отец был уверен, что через месяц я приползу проситься обратно.
— Но ты не вернулся.
— И не собираюсь, — твердо отрезал Андрей. — Я доказал, что могу жить сам.
Она смотрела на него внимательно, словно заново знакомясь.
— Выходит, этот образ «бедного рабочего» — это…
— Мой фильтр, — пояснил он. — Единственный способ понять, кто рядом со мной. Человеку нужен я или папины капиталы?
Катя шумно выдохнула и вдруг рассмеялась.
— Знаешь… теперь многие странности встали на свои места.
— Я не хотел начинать с обмана, — добавил он тихо. — Но и вываливать это сразу не мог. Теперь ты знаешь всё.
Она шагнула к нему вплотную.
— Спасибо за правду. Честно.
Он вопросительно поднял бровь.
— И каков вердикт?
— А мне плевать, — просто ответила она. — Хоть принц, хоть нищий.
События завертелись с невероятной скоростью. То, что начиналось как дерзкая авантюра, превратилось в уютную рутину: вечера вдвоем, прогулки, переезд Кати в его скромную съемную квартиру. Ей было всё равно, где жить, лишь бы с ним. Через полгода поход в ЗАГС стал не спонтанным решением, а логичным финалом их романа.
Звонок отцу состоялся накануне подачи заявления. Тот поднял трубку с привычной язвительностью.
— Ну что, бунтарь? Наигрался в пролетариат? Деньги закончились?
— Оставь деньги себе, пап, — спокойно ответил Андрей. — Я женюсь.
— Опять? На ком на этот раз? Очередная охотница за наследством?
— Мимо. Мы живем в съемной «хрущевке», ездим на общественном транспорте, и она понятия не имеет о твоих миллионах. Она выбрала меня, слышишь? Меня, а не твой холдинг.
На другом конце провода повисла мертвая тишина. Железный магнат, привыкший во всем искать подвох, впервые не нашел аргументов. Сын выиграл эту партию всухую. Отец капитулировал.
Свадьба гремела на весь город. Два отца, встретившись, сперва кружили друг вокруг друга, как настороженные хищники, но вскоре начали негласное соревнование в щедрости. Катя в своем белоснежном платье парила над этим праздником тщеславия, абсолютно и безоблачно счастливая.
Когда микрофон передали Валентину Петровичу, он поднялся, заметно нервничая. Обвел взглядом зал, посмотрел на дочь, на зятя, потом на свою супругу.
— Я, наверное, старый осел, — вдруг произнес он в звенящей тишине. — Я думал, что знаю жизнь и понимаю, как надо. А оказалось, что любовь — это единственная твердая валюта, которая не подвержена инфляции. Будьте счастливы, дети. Вы оказались мудрее нас.
Он наклонился и крепко поцеловал жену, украдкой смахивая слезу.
Мама Кати сидела рядом, наблюдая за сияющей дочерью и богатым сватом. Она пригубила шампанское и, чтобы никто не услышал, выдохнула с колоссальным облегчением.
— Слава тебе господи, — прошептала она. — Всё-таки рай оказался не в шалаше.