Проблема засорения русского языка нарочитой иностранщиной далеко не нова. Множественные заимствования в великий и могучий в большей или меньшей степени наблюдались за всю более чем тысячелетнюю историю существования государства Российского и были обусловлены различными внешними и внутренними факторами.
«Всяк сущий в ней язык»
В зависимости от преобладающего влияния на общественную жизнь иноземцев приток заимствованных слов можно разделить на несколько условных этапов:
1 - «Варяжский» (IX-XI века), когда заметную часть княжеских дружин составляли выходцы из Северной Европы, наполнившие города скандинавским говором. Появились слова «ябедник», «витязь», «кнут», «гридень», «стул», «вира», «крюк», «якорь», «ларь» и др.
2 - «Ордынский» (XIII-XV века), когда после монгольского нашествия и установления вассальной зависимости древнерусских княжеств от Орды резко активизировались контакты Руси со Степью. За счёт вынужденной необходимости перенимать элементы чужой культуры и откочевания на Русь многих знатных ордынцев «с чадами и домочадцами» русский язык подвергся частичной тюркизации. Теперь русичи начали говорить «лошадь», «богатырь», «утюг», «сарай», «башмак», «туман», «деньги», «кирпич», «лачуга», «серьга», «алмаз», «изумруд», «брага», «арбуз», «атлас», «тесьма», «колпак», «фата», «чулок», «кафтан» и др.
3 - «Польский» (XVI-XVII века), когда Московия часто воевала с Речью Посполитой и даже столица на короткое время была оккупирована поляками. Тогда в русской речи появились слова «бердыш», «гарцевать», «карта», «картечь», «курок», «муштра», «отвага», «панцирь», «полковник», «пуля», «рота», «табакерка», «тачанка», «шеренга», «шпага», «повидло», «пончик», «забияка», «буханка» и др.
4 - «Немецкий» (XVIII-XIX века), когда западник Пётр Первый для коренной модернизации экономики сделал ставку на масштабный приток в Россию иностранных специалистов (главным образом, из германских княжеств). Русский язык иноземцам учить было лень, да и презирали они его как «варварский». Зато россиянам волей-неволей пришлось перенимать многое у «просвещённых бюргеров». Это и привело в Россию «бухгалтеров», «гроссмейстеров», «фельдшеров», «егерей», «верстаки», «циркули», «гауптвахту», «вафли», «туфли», «рюкзаки», «кастрюли», «банты», «кнопки», «бутерброды», «солдат», «ордена» и др.
5 - «Французский» (XVIII-XIX века), когда в эпоху Просвещения («Галантный век») Европа была очарована французской модой, кухней, искусством, философией, литературой, парфюмерией, манерами и слепо копировало это всё для себя. Галломания привнесла в русский язык «багаж», «пальто», «жалюзи», «бульвар», «ресторан», «богему», «котлету», «променад», «рандеву», «туалет», «кучера», «модель», «афишу», «антракт», «аплодисменты», «антрекот» и др.
6 - «Английский» (вторая половина ХХ- по наст.время), когда повальное увлечение «цивилизованным Западом» вызвало у советских и российских граждан (главным образом, жителей крупных и приморских городов) приступ англомании и использовании в быту английских терминов. Примеров этому тьма, а с появлением интернета этот поток превратился в полноводную англофонную реку, из которой тонущих в ней надо уже спасать.
«В реляциях употребляешь ты зело много польские и другие иностранные слова и термины»
До середины XVIII века засорение русского языка было едва заметно, мало кого волновало и не превращалось в проблему для широких слоёв населения, в подавляющем большинстве грамоте не учёного. Однако, «петровский призыв» привёл в Россию тысячи иноземцев, занявших ключевые должности в армии, флоте, экономике, государственном управлении. Они принесли с собой полезные и бесполезные языковые германизмы, ставшие неотъемлемой частью российского быта.
Современник писал: «Ныне видим и самого его величество немецким языком глаголющего, и много тысяч подданных его российского народа, искусных в разных европейских языках, что непостыдно могут равняться со всеми другими европейскими народами».
Однако, вылившеея в иноязыковую компанейщину верноподданическое усердие петровских военных и чиновников порой приводило к анекдотическим ситуациям.
Историк Василий Татищев описал случай с генерал-майором Лукой Чириковым в 1711 году во время Прутского похода. Он характеризует генерала, как «человек был умный, но страстью люборечия побежден, и хотя он никакого языка чужестранного совершенно не знал, да многие иноязычные слова часто же не кстати и не в той силе, в которой они точно употребляются клал».
Чириков приказал одному капитану с отрядом драгун «стать ниже Каменца и выше Конец поля в авантажном месте». Русский капитан, не зная термина «авантажный», принял его за название города на Днестре. 60 вёрст проскакал с отрядом вдоль реки, загнал лошадей, но «града Авантажный не нашед».
Некоторые военные и чиновники настолько втянулись в модную иностранщину, что уразуметь их речи не каждый мог.
Русский посол в европейских странах князь Борис Куракин в своей вышедшей сразу после смерти первого русского императора «Гистории о царе Петре Алексеевиче и ближних к нему людях. 1682—1694 гг.» выдавал о Франце Лефорте такие заливистые рулады: «В ту свою бытность был инаморат славную хорошеством одною читадинку (горожанку – прим.автора), назывался Signora Franceska Rota и так был inamorato, что не мог ни часу без нее быти, и расстался с великою плачью, и печалью аж до сих пор из сердца моего тот amor не может выдти и, чаю, не выдет, и взял на меморию ее персону и обещал к ней опять возвратиться».
Пододбное быстро надоело и самому Петру. В своём послании к русскому комиссару в Речи Посполитой Игнатию Рудаковскому царь наставлял: «В реляциях твоих употребляешь ты зело много польские и другие иностранные слова и термины, за которыми самого дела выразуметь невозможно; того ради впредь тебе реляции свои к нам писать все российским языком, не употребляя иностранных слов и терминов».
Тем не менее, и это засилье глупой иностранщины было лишь среди тонкой военно-чиновной прослойки и особой роли в коверканьи языка не играло. К тому же, выдающийся литературовед, культуролог и филолог Дмитрий Лихачёв отмечает, что до 40-х годов XVIII века в официальных бумагах применялась своеобразная двойственность словоупотребления русских и иностранных терминов.
Например: «адмиралу, который авантгарду (или передней строй) кораблей управляет, надлежит»; «некоторые акциденции (или доходы) получать»; «апелляцию или перенос до коммерц-коллегии чинить»; «економу (домоуправителю)»; «аркибузирован (расстрелен)»; протектора (защитителя)»; «определить или ассигновать... указы, или ассигнации»; «банизированы или прокляты»; «бараки (или шалаши)»; «два коротких палника (или брандеры)»; «бухгалтер (или книгодержатель)»; «визитацию (или осмотрение) учинить»; «дирекцию (или управление)» и т.п.
Таким образом, на этом этапе «чириковы» и «рудаковские» всё ещё смотрелись глупо и карикатурно на фоне казалось бы незыблемой крепости русского языка.
«Народ российский, по великому пространству обитающий»
Всё изменилось в постпетровскую эпоху, когда была отодвинута на второй план консервативная старорусская боярская аристократия, и на ведущие позиции в Империи вышла новая небогатая дворянская элита. Причём, в период царствования Анны Иоанновны и Анны Леопольдовны (вторая четверть XVIIIвека) на первых ролях оказались наводнившие обе столицы выходцы из остзейских немцев и германских княжеств. При Дворе уже говорили по-немецки, в Пажеском, Морском и Сухопутном кадетских корпусах преподавали на французском, в образовательных учреждениях преобладала латынь и немецкий. В Императорской академии наук — сплошь на немецком.
Французский историк XIX века Альфред Рамбо в своей книге «Русские и пруссаки» писал: «При Анне Ивановне иностранными делами руководил вестфалец Остерман, главнокомандующим был ольденбуржец Миних, а главные дипломатические должности занимали Корф, Лёвенвольде, Кейзерлинг и Бреверн. В армии командовали Бисмарк и три генерала Бирона. При дворе выше всех стояли другие Лёвенвольде, Ливены, Бреверны и Эйхлеры. Там всё было немецким — язык, нравы, кухня, политика, театр, моды, вкусы, пришедшие из мелких городов Вестфалии и Саксонии».
В «приличных домах», где стало модно иметь библиотеки, 70% книг были на французском языке, 25% - на немецком, остальное на английском и итальянском. Лишь единицы изданий приходились на русском.
Среди знати говорить, и тем более писать по-русски считалось почти неприличным. Ибо даже столбовым дворянам казалось, что великий и могучий - это не язык просвещения и науки, а язык простонародья, подворотен и трактиров. Михаил Ломоносов, осмелившийся 20 июня 1746 года прочитать первую публичную лекцию по физике на русском языке в аудитории Физического кабинета Академии наук, вызвал скандал и подвергся бурной обструкции.
Впрочем, могучего холмогорца не так то легко было оскандалить — помор охулки на руку не допускал. Мог и заехать между учёных глаз обидчику.
«Народ российский, по великому пространству обитающий, невзирая на дальное расстояние, говорит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и в селах. Напротив того, в некоторых других государствах, например в Германии баварский крестьянин мало разумеет мекленбургского или бранденбургский швабского, хотя все того ж немецкого народа», - утверждал Ломоносов.
Учёный предупреждал, что без нужды перенимаемые иностранные слова представляют опасность для здорового развития национальной культуры, что они незаметно засоряют русский язык. Вместо излишних заимствований Ломоносов нередко вводил в круг наименований отвлечённых понятий и терминологии неологизмы — слова, созданные им самим, но образованные от основ, исконно употреблявшихся как в русском, так и в других славянских языках.
«Карл Пятый, римский император, говаривал, что гишпанским языком с Богом, французским — с друзьями, немецким с неприятелем, италианским — с женским полом говорить прилично, - вещал Ломоносов. - Но если бы он российскому языку искусен был, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие гишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италианского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языков».
Именно Ломоносов перешёл от слов к делу и в 1755 году выпустил первый учебник «Российская грамматика», в котором систематизировал правила и нормы правописания и произношения в русском языке.
«Бунтовщик, хуже Пугачёва» (выражение Екатерины II) литератор и философ Александр Радищев в своём «Путешествии из Петербурга в Москву» сетовал: «Сколь великой недостаток ещё у нас в пособиях просвещения...Одно сведение Латинскаго языка не может удовлетворить разума алчущаго науки...Какое пособие к учению, когда науки не суть таинства, для сведущих Латинской язык токмо отверстыя, но преподаются на языке народном! Но для чего...не заведут у нас вышних училищ, в которых бы преподавалися науки на языке общественном, на языке Российском? Учение всем бы было внятнее; просвещение доходило бы до всех поспешнее, и одним поколением позже, за одного латинщика, нашлось бы двести человек просвещенных».
Сам «бунтовщик», беря в пример литературные опыты Михаила Ломоносова и Дениса Фонвизина, широко использовал в своём творчестве не иностранщину, а церковнославянскую лексику и фразеологию. Ему больше по вкусу были архаизмы «выя», «десница», «глас», «дабы», «токмо», «аки».
Зато Радищев вдоволь насмехался над модной иностранщииной в лице героя пьесы Владимира Лукина «Щепетильник» 1765 года. Тот утверждал: «Язык наш самой зверской, и кабы мы его чужеземными не орнировали словами, то бы на нём без орёру дискюрировать не можно было... Кель дьябль! Во мне и эксепт селя много есть меритов. Я вам во всём контрадировать капабель, и капабель ещё и не то сделать!.. Да коли я свой эспри монтрирую весь разом, так вам, мон ами, тотальман инкомодно сделается!».
Послушал бы его отворивший «окно в Европу» Пётр Великий, поиграл бы своей дубиной.
«Речь зашла о красоте и богатстве русского языка»
До конкретных мер противодействия наплыву этого словесного мусора дело дошло лишь усилиями двух выдающихся женщин, двух Екатерин — императрицы Екатерины Второй и княгини Екатерины Воронцовой-Дашковой.
Принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, до своего появления в России ни слова не понимавшая по-русски, став Екатериной Алексеевной, сделалась самой русской из всех россиян. Оставшуюся жизнь она в любой подходящий момент демонстрировала лояльность ко всему русскому. В первую очередь, к языку.
В одном из писем она извещала: «Я первоначальных правил грамматики отнюдь не знаю, а ещё менее (не быв ни чему учен) возмогу порядочно мысли и ум настроить, аки клавикорты, либо скрипицу». При этом Екатерина называла русский «материнским языком», а для его очищения предлагала дистанцироваться от «русских французов» и педантов, которые нагоняют на читателя «скуку».
В этом она нашла верную союзницу в лице княгини Воронцовой-Дашковой. Просвещённая княгиня, водившая дружбу за границей с Вольтером, Дени Дидро, Адамом Смитом, Уильямом Робертсоном, Бенджамином Франклином, была принята в Американское философское общество и слыла одной из самых умных женщин Европы. Императрица настояла, чтобы та возглавила Петербургскую Академию наук, а затем и взялась за решение «языковой» проблемы.
В своих мемуарах княгиня подчёркивала отношение императрицы к русскому языку: «По её мнению, русский язык, соединяя в себе богатство, силу и нерв немецкого с музыкальностью итальянского, сделается со временем капитальным языком всего мира».
Как описывает решение «языкового вопроса» сама Воронцова-Дашкова: «Однажды я гуляла с императрицей по Царскосельскому саду. Речь зашла о красоте и богатстве русского языка. Я выразила мое удивление, почему государыня, способная оценить его достоинство и сама писатель, никогда не думала об основании Российской академии. Я заметила, что нужны только правила и хороший словарь, чтобы поставить наш язык в независимое положение от иностранных слов и выражений, не имеющих ни энергии, ни силы, свойственных нашему слову.
«Я и сама удивляюсь, - сказала Екатерина, - почему эта мысль до сих пор не приведена в исполнение. Подобное учреждение для усовершенствования русского языка часто занимало меня, и я уже отдала приказание относительно его».
«Это поистинне удивительно, - продолжала я. - Ничего не может быть легче, как осуществить этот план. Образцов для него очень много, и вам остается только выбрать из них самый лучший».
30 сентября (11 октября по новому стилю) 1783 года была учреждена Российская академия наук, в чью главную задачу и входила защита русского языка. За «образец» была принята инициатива знаменитого кардинала Армана Ришельё, основавшего в 1635 году Французскую академию, которая как раз должна была следить за чистотой французского языка: «Чтобы сделать французский язык не только элегантным, но и способным трактовать все искусства и науки».
Согласно Уставу, новой структуре Воронцовой-Дашковой со штатом в 72 человека предстояло: «Императорская Российская академия долженствует иметь предметом своим вычищение и обогащение российского языка, общее установление употребления слов оного, свойственное оному витийство и стихотворение».
Благодаря усилиям академика Воронцовой-Дашковой русский язык вместо диграфа «io» обрёл букву «ё». Слова «матіорый», «іолка», «іож», «князь Потіомкин» начали писаться привычным нам способом.
На этом посту княгиня претворила в жизнь свою давнюю (со времён членства в литературном Вольном российском собрании) задумку издания первого отечественного толкового Словаря Академии Российской (в 6 томах). Под чутким присмотром императрицы, предупредившей: «В сочиняемом академией словаре избегать всевозможным образом слов чужеземных, а наипаче речений, заменяя оные слова или древними или вновь составленными».
То есть, первые реальные шаги к очистке языка сделали две дамы — природная немка и далёкая от простонародья русская аристократка.
В этой работе приняли участие лучшие литературные умы того времени: Гавриил Державин, Денис Фонвизин, Степан Румовский, Николай Озерецковский, Иван Болтин, Иван Лепёхин.
Тем не менее, первый блин получился вполне ожидаемым комом. Он нисколько не походил на привычные нам современные толковые словари. Слова в нём располагались не в алфавитном порядке, а по общему корню, образуя разветвлённые смысловые гнёзда. Объяснялась их этимология, вводились новые научные термины, соответствующие открытиям эпохи натуралистов.
Неудивительно, что первый Словарь подвергся критике, в том числе со стороны императрицы.
Воронцова-Дашкова оправдывалась: «Последний труд был предметом очень жаркой критики, в особенности относительно метода расположения слов, принятого согласно этимологической, а не алфавитной системе. Возражали, что словарь запутан и худо приспособлен к народному употреблению – это возражение было сделано мне самой государыней и потом подхвачено с радостью придворными куртизанами. Когда Екатерина спросила меня, почему мы не приняли более простого метода, я отвечала, что в первом лексиконе какого бы то ни было языка такая система не представляет ничего странного. Она облегчает труд отыскивать и узнавать корни слов; вместе с тем академия в течение трёх лет повторит издание, расположит его по алфавиту и во всех отношениях усовершенствует».
Однако, «золотой век» Екатерины уходил, наступал период затяжных войн, а вместе с ними в долгий ящик укладывался и труд по защите русского языка. Для этого нужны были другие люди и другие ресурсы.
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы.
#история #историяроссии #русскийязык #даль #пушкин #оренбург #русскаялитература #словарьдаля #пфки #фондкультурныхинициатив #грантдлякреативныхкоманд