Вера перебирала вещи на антресолях уже третий час. Колени затекли, в спине противно ныло, но она не могла остановиться.
Каждая распашонка, каждый крошечный носочек, расправленный и сложенный стопочкой много лет назад, теребил душу.
— Мам, ты там жива? — крикнул из коридора сын, стряхивая с куртки первые осенние капли.
— Жива, Дим, — отозвалась Вера, проведя ладонью по выцветшей фланелевой кофточке с мишками.
Диме сейчас девятнадцать, он студент второго курса, и от его детства здесь остались только эти коробки. Остальное — взрослая жизнь, сессии, девушки, свои тайны.
Вера аккуратно сложила кофточку обратно. Раньше, когда Дима был маленьким, она мечтала о втором ребенке.
Но муж ушел, когда сыну исполнилось пять, сказав, что «хочет пожить для себя». Вера осталась одна, работала на двух работах, тянула сына.
Мечты о дочке, о том, чтобы снова держать на руках младенца, пришлось похоронить глубоко внутри.
Но вещи… вещи она оставила, как память о надежде. Зазвонил телефон. На экране высветилось «Света».
— Вера, привет! Ты дома? — голос младшей сестры звучал возбужденно, с теми визгливыми нотками, которые появлялись у нее, когда она была чем-то очень довольна.
— Дома. Разбираю вот хлам, — Вера с трудом поднялась на ноги и, прижимая телефон плечом к уху, пошла на кухню поставить чайник.
— Слушай, у меня для тебя новость! Мы с Пашей решили, что хватит уже жить для себя. Я хочу ребенка!
Вера замерла у плиты. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, с какой-то глупой, почти материнской радостью.
Света была младше ее на восемь лет, всегда порывистой, ветреной, но Веру это не останавливало.
Она любила сестру той особой, жертвенной любовью, на которую способны старшие дети, выросшие в неполной семье и привыкшие опекать младших.
— Светочка! — выдохнула Вера. — Это же… это замечательно! Я так рада за вас!
— Ага! — щебетала Света. — Мы уже начали пить витамины. Я фолиевую кислоту купила, Паше — цинк с селеном. Теперь надо думать о приданом. Но это же все такие деньги! Коляски, кроватки… Ужас.
В этот момент Вера посмотрела на раскрытую коробку на антресолях и ее осенило.
— Света, — осторожно начала она, боясь спугнуть удачу. — А послушай. У меня же целый склад добра детского лежит. Дима вырос, а я все берегла. Там и кроватка, и ванночка, и пеленальный столик. И одежды — на любой возраст, до трех лет точно. Все чистое, целое, я за этим следила.
На том конце провода повисла пауза. Вера затаила дыхание.
— Ой, Верунь, — протянула Света неуверенно. — Ну, не знаю. Оно же, наверное, старье уже. Мода же меняется.
— Какое старье?! — обиделась Вера. — Кроватка там советская, деревянная, добротная! Ее не сломаешь. А вещи… Света, это же не тряпки. Это часть нашей с Димкой жизни. Я все стирала детским мылом, гладила с двух сторон. Там такие костюмчики! Я с ними столько воспоминаний связала. Мне будет так приятно, если они послужат твоему малышу.
Света вздохнула. Вера слышала, как она переговаривается с мужем Пашей, прикрыв трубку рукой. Потом сестра вернулась:
— Ладно, Паша говорит, что на первое время сойдет. А потом, если что, докупим. Когда можно заехать посмотреть?
— Да хоть сегодня! — обрадовалась Вера. — Я как раз разбираю. Приезжайте!
Они приехали вечером. Паша, высокий и немногословный, молча носил коробки в машину, пока Света, наморщив носик, копалась в вещах, разложенных Верой на диване.
— Эта кофта грязная? — спросила она, брезгливо поднимая двумя пальцами желтую кофточку.
— Света, это пятно от яблочного пюре, — улыбнулась Вера. — Дима в ней первый раз сам ел ложкой.
— Фу, — Света отбросила кофту в сторону. — Ладно, возьму на тряпки. А это что за монстр?
Она указала на плюшевого зайца с оторванным ухом, который сидел на дне коробки.
— Это Ушастик, — Вера бережно достала игрушку. — Дима без него не засыпал ни разу до трех лет. Я ухо пришивала раз пять. Такая родная игрушка.
— Выкинь, — отрезала Света. — Антисанитария. Ладно, давай грузить все это. Паш! Паша, заходи!
В тот вечер Вера чувствовала себя невероятно легко. Будто она передала не коробки с детскими ползунками, а частицу своей нерастраченной любви, эстафетную палочку счастья.
Она представляла, как маленькие ручки будут теребить распашонки, которые когда-то носила Дима, как над кроваткой снова зазвенит мобиль с теми же слониками. Женщина засыпала с улыбкой, уже мысленно вяжущей крошечные пинетки.
*****
Прошел год. Потом еще полтора. Вера звонила сестре, но та вечно была занята. То подготовка к зачатию по лунному календарю, то обследования, то какая-то особая диета.
Темы ребенка Света касалась неохотно, а когда сестра спрашивала, не нужно ли еще что-то из вещей, раздраженно отмахивалась: «Вера, ну какие вещи? У нас все есть, мы современное покупаем».
Дима тем временем заканчивал второй курс и уехал на практику в другой город. Вера осталась одна в двушке.
Тишина звенела в ушах. И чем дольше длилась эта тишина, тем чаще она заходила в маленькую комнату, которая когда-то была детской, а теперь превратилась в гостевую спальню.
Там было очень пусто без Димы, без его вещей и без его детских вещей на антресолях.
Ей не хватало того самого «хлама», который она с такой легкостью отдала. Не хватало возможности иногда перебирать эти крошечные вещицы, вдыхать их запах — запах ушедшего счастья, ее материнства.
В один из вечеров, налив себе чаю и глядя в темное окно, Вера решилась. Она набрала Свету.
— Свет, привет. Как у вас? Есть новости?
— Привет, — голос сестры звучал устало. — Да какие новости. Врач сказал, надо стимуляцию делать. Гормоны колоть. Я как зомби хожу.
— Ох, Светочка, держись, — посочувствовала Вера. — Слушай, у меня к тебе просьба, может, странная.
— Какая?
— Помнишь, я тебе вещи детские отдала? Димы?
— Ну, — настороженно ответила Света.
— Свет, ты не могла бы мне их вернуть? — Вера зажмурилась, чувствуя, как краска заливает щеки. — Понимаешь, я одна тут… Дима уехал. И мне их так не хватает. Просто смотреть на них, перебирать. Глупо, наверное, но я без них чувствую себя такой… осиротевшей. Как будто и Дима никогда маленьким не был.
На том конце провода повисла гробовая тишина. Вера слышала только прерывистое дыхание сестры.
— Ты… ты серьезно? — наконец выдохнула Света. Голос у нее был странный, какой-то чужой.
— Да. Я понимаю, что это эгоистично. Может, ты уже их использовала или еще что. Просто если они еще у тебя…
— Вера, — перебила ее Света. Голос ее зазвенел. — Ты охренела?
— Что? — опешила Вера.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сказала? Ты два года назад всучила мне этот хлам, который я, как дура, из вежливости взяла! Ты тогда так умилялась, так просила! А теперь, когда я лечусь, когда у меня каждая копейка на счету, ты хочешь забрать все обратно? — голос Светы сорвался на фальцет.
— Света, я не всучивала! Ты сама согласилась! Я думала, тебе нужна будет помощь…
— Помощь?! Это ты обоссанные ползунки назвала помощью? — закричала Света. Вера вздрогнула, отодвинула трубку от уха. — Мы с Пашей уже почти сто тысяч в репродуктологов вбухали! У нас каждая копейка на счету! А твой хлам мы давно продали!
В комнате будто рухнула стена. Стало очень тихо и очень холодно.
— Продали? — эхом повторила Вера. — Как… продали?
— А так! На Авито! — выплевывала слова Света. — Месяц назад все выставили. И кроватку твою старую, и ванночку. Людям на дачу понадобилось. Выручили три тысячи рублей. На один укол с гормонами хватило. И не смей меня сейчас судить! Не смей! Ты счастливая мать, у тебя ребенок взрослый, ты не знаешь, каково это — год за годом видеть перед собой пустой живот! Ты понятия не имеешь!
Вера молчала. В ушах шумело. Она представила, как чужая женщина увозит на дачу кроватку, в которой Дима впервые улыбнулся ей.
Как чей-то ребенок играет на даче в ванночке, где она впервые купала сына, боясь намочить ему глаза.
Как незнакомая мамаша заворачивает своего младенца в те самые одеяльца, края которых Вера когда-то подшивала дрожащими от счастья руками.
— Ты… ты даже не спросила, — прошептала Вера. — Ты могла бы просто сказать, что они тебе не нужны.
— А что бы это изменило? — взвизгнула Света. — Ты бы их обратно забрала? Сидела бы, как Кощей над златом, над тряпками чахла? Да ради Бога! Я тебе одолжение сделала, освободила твою квартиру от этого старья! А теперь ты звонишь и предъявляешь претензии? Да пошла ты, Вера!
В трубке раздались короткие гудки. Вера медленно положила телефон на стол. Потом так же медленно подошла к окну.
Перед глазами стояли распашонки с мишками, смешной заяц Ушастик с оторванным ухом, желтая кофточка с пятном от яблочного пюре.
Все это теперь лежало на свалке или в чужом доме, проданное за три тысячи рублей, цену одного укола для неродившегося племянника или племянницы, которых, возможно, уже никогда и не будет.
Ей стало физически больно за вещи, за сына, за себя. Но больнее всего — за ту пустоту, которая образовалась между ней и Светой.
И за то, что сестра, озлобленная и несчастная в своем стремлении к материнству, так и не поняла, что Вера отдала ей не вещи, а свои самые дорогие воспоминания, упакованные в коробки.
А та взяла и выбросила их в мусорное ведро собственного равнодушия. Вера простояла у окна до самой ночи.
Она вдруг остро осознала простую и страшную истину: в жизни существуют вещи, которые нельзя отдавать никому и никогда, даже самым близким.
Потому что, отдавая их, ты отдаешь часть себя, а назад эту часть уже не получить — ни за какие деньги, ни за какие извинения.
Вера больше не звонила сестре, и та ей тоже. Тишина, наступившая между ними, была тяжелой.
И в этой тишине Вера училась жить заново, без надежды на второго ребенка, без воспоминаний, к которым можно прикоснуться и без сестры, которую она, как оказалось, совсем не знала.