— Юль, открой. Я знаю, ты дома.
Голос Веры дребезжал за дверью уже минут десять. Я сидела на кухне, уткнувшись в телефон, делая вид, что не слышу. Соседка снизу наверняка прильнула к глазку — такой скандал пропустить нельзя.
— Ты вообще совесть имеешь? Это же наша с тобой бабушка была!
Наша. Как удобно вспомнила.
Я встала, подошла к двери и прислонилась лбом к холодному металлу. За ней Вера продолжала бубнить про справедливость, про родственные связи, про то, что я всегда была любимицей. Хотелось открыть и сказать ей всё, что думаю. Но я знала: если открою — впущу в свою жизнь хаос, который уже однажды пережила. Двадцать лет назад.
***
Август 2004 года. Мне четырнадцать, Вере — шестнадцать.
Мы сидим на ступеньках подъезда, Вера курит "Приму", я ем мороженое за семь рублей. Жара стоит такая, что асфальт плавится, а бабушка Зина велела нам не шляться далеко — к вечеру обещала блины с творогом.
— Слышь, Юлька, — Вера стряхивает пепел себе на кроссовки. — А че твоя мать про меня говорила?
— Ничего особенного.
— Врёшь. Я слышала. Она тётке Свете сказала, что я конченая.
Я молчу. Мама действительно так сказала. После того случая с украденным кошельком в школьной раздевалке. Вера клялась, что не брала, но свидетели видели, как она выходила оттуда. Деньги потом нашлись в её портфеле. Её не исключили — только благодаря бабушке Зине, которая часами сидела в кабинете директора.
— Твоя мамаша всегда меня ненавидела. А всё потому что я не такая, как ты. Тихая овечка блеющая.
Вера швыряет окурок в кусты и уходит. Я доедаю мороженое и иду домой. Бабушка месит тесто, радио играет "Комбинацию".
— Вера где? — спрашивает она, не оборачиваясь.
— Ушла куда-то.
— Обиделась опять?
Бабушка вздыхает. Она всегда вздыхает, когда речь заходит о Вере. Любит её больше меня — это видно. Может, потому что Верину мать, тётю Свету, насмерть сбил пьяный водитель, когда той было восемь. С тех пор Вера живёт то у бабушки, то у своего отца, который пьёт и бьёт её по пьяни. Бабушка забирает внучку к себе на месяцы, кормит, одевает, ругается с отцом по телефону. А я — я просто внучка, у которой есть мама, папа, своя комната.
Наверное, поэтому Верино "конченая" в мой адрес не обижает. Мне её даже жалко.
***
Сентябрь 2006 года. Мне шестнадцать.
Бабушка звонит среди ночи. Голос дрожит:
— Юля, Верка пропала. Третий день нет. Отец говорит, она с какими-то мальчишками связалась.
Я еду к бабушке утром. Та сидит на кухне, заплаканная, перед ней чай в старой кружке с розочками. Нетронутый.
— Я в милицию ходила. Говорят, ищут. Только... сама понимаешь, таких сейчас сколько. Кто их искать будет.
Веру нашли через неделю. В подвале пятиэтажки на окраине. Она была пьяная, в рваной куртке, с синяками под глазами. Рядом валялись бутылки и шприцы — не её, клялась потом. Просто компания такая попалась. Бабушка забрала её из милиции, привезла домой, накормила, уложила спать. Вера молчала, смотрела в потолок, будто там был ответ на вопрос, зачем всё это.
— Я с отцом больше не могу, — сказала она бабушке через два дня. — Или ты меня возьмёшь насовсем, или я уйду. И не вернусь.
Бабушка взяла. Конечно, взяла. Вера поселилась в маленькой комнате, где раньше стояли только шкаф и швейная машинка "Подольск". Бабушка достала раскладушку, постелила бельё, повесила занавески.
Я приезжала к бабушке реже. Не потому что не любила — просто с Верой было тяжело. Она огрызалась, хамила, таскала у бабушки деньги из кошелька. Та делала вид, что не замечает.
Однажды я застала Веру на кухне. Она стояла у окна, курила, пепел падал прямо на подоконник.
— Не смотри на меня так, — сказала она, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты обо мне думаешь.
— Я ничего не думаю.
— Ага. Конечно. Ты же правильная. Учишься, не пьёшь, маме с папой помогаешь. А я — отбросы.
— Вера, я так не думаю.
— Да ладно. Всем так проще. Бабка меня жалеет, а ты презираешь. Но хоть она меня любит. А ты — нет.
Она ушла, хлопнув дверью. Я осталась на кухне, собирая пепел в ладонь.
***
Май 2018 года. Мне двадцать восемь.
Бабушка умирает. Рак. Быстро, за три месяца. Я каждый день после работы еду к ней, сижу рядом, держу за руку. Вера приезжает редко. Раз в неделю, не больше. У неё своя жизнь: муж-дальнобойщик, двое детей, съёмная однушка на окраине.
За два дня до смерти бабушка зовёт меня:
— Юль, я квартиру на тебя переписала. Документы в тумбочке.
— Бабуль...
— Не надо. Я знаю, что делаю. Ты была рядом. Всегда. А Верка... Она не виновата, что жизнь так сложилась. Но квартиру я ей оставить не могу. Она её продаст, пропьёт, потеряет. Ты хоть умная.
Бабушка умерла ночью. Тихо. Я была рядом.
На похоронах Вера рыдала так, что её еле удержали у могилы. Потом подошла ко мне:
— Квартира теперь твоя, да?
— Да.
— Понятно.
Она ушла, даже не попрощавшись.
***
Февраль 2024 года. Мне тридцать четыре.
Вера объявилась месяц назад. Написала в мессенджер:
"Юль, можно к тебе приехать? Поговорить надо."
Я согласилась. Она пришла вечером, с пакетом пирожных из "Пятёрочки". Мы сели на кухне, я заварила чай. Вера говорила долго: про мужа, который ушёл к другой, про детей, которых не на что одеть, про съёмное жильё, за которое нечем платить.
— Юль, я понимаю, квартира твоя. Но, может, ты продашь, а мне отдашь хоть половину? Бабушка бы хотела, чтоб я не на улице жила.
Я молчала. Вера продолжала:
— Или хотя бы дай пожить тут пару месяцев. С детьми. Нам некуда идти. Совсем.
— Вера, я подумаю.
— Думай быстрее. Нас через неделю выселяют.
Она ушла, хлопнув дверью. Как тогда, в две тысячи шестом.
Я думала три дня. Потом позвонила подруге-юристу. Та объяснила: если впущу Веру с детьми, потом не выгоню. Прописка, суды, годы разбирательств. А ещё — если дам денег, она вернётся снова. И снова.
Я написала Вере:
"Прости. Не могу."
Ответа не было два дня. Потом — сообщение:
"Ты всегда была сукой. Просто хорошо прикидывалась."
Я заблокировала её номер.
***
Сегодня. Февраль 2024 года.
Вера стоит за дверью. Кричит, требует, угрожает. Говорит, что пойдёт в суд, докажет, что бабушка была невменяема, когда переписывала квартиру. Что я обманом всё забрала.
Я сижу на кухне и пью остывший чай из той самой кружки с розочками. Единственное, что осталось от бабушки, кроме квартиры.
Думаю: может, и правда я виновата? Может, надо было помочь?
Но потом вспоминаю. Вспоминаю все те годы, когда бабушка отдавала Вере последнее, а та просто брала и уходила. Вспоминаю, как я сидела у постели умирающей бабушки, а Вера была занята. Вспоминаю, как та клялась, что изменится, и не менялась никогда.
И понимаю: я ничего не должна.
За дверью стихло. Вера ушла. Но я знаю — она вернётся. Ещё не раз. Потому что для неё я навсегда останусь той, кто забрал "её" квартиру. Той, кого бабушка любила меньше, но кому оставила больше.
Может, это и несправедливо. Но жизнь вообще редко бывает справедливой. Особенно к тем, кто пытался быть рядом, когда это было не выгодно, а просто нужно.
Я допиваю чай и иду в комнату. На стене висит фотография: я, бабушка и Вера. Лето две тысячи третьего. Мы смеёмся, обнявшись. Тогда ещё казалось, что всё будет хорошо.
Может, когда-то и будет. Но не сегодня.