Окна я мыла во вторник, хотя собиралась в субботу. Но суббота уже завтра, а Димка приезжает сегодня вечером. Хотелось, чтобы всё блестело. Чтобы зашёл и ахнул: чистота какая, жена-молодец. Мы с ним три недели не виделись, командировка в Новосибирск затянулась. Скучала ужасно.
Я протёрла подоконники, поправила тюль. На подоконнике у нас герань стоит, ещё мамина, я её с той квартиры забрала, когда мы поженились. Димка сначала смеялся: «бабушкин цветок», а потом привык. Даже поливает иногда, когда я прошу.
В спальне перестелила постель, надела новое бельё, которое купила на распродаже. Голубое, с кружевом. Димка любит красивое. На тумбочку поставила его фото в рамке, где мы на море, ещё до свадьбы. Загорелые, счастливые.
На кухне в холодильнике стоял салат, котлеты ждали сковородки, в вазочке — печенье, которое он любит, с орехами. Я всё продумала. Встречу, накормлю, спать уложу. А завтра, в субботу, скажу главное.
Я погладила живот. Уже видно, если присмотреться. Четвёртый месяц пошёл. Я всё ждала, когда Димка вернётся, чтобы обрадовать вместе. По телефону не хотела, такие новости лично говорят. Представляла, как он улыбнётся, обнимет, скажет: «Молодец, Катюха!»
Свекровь, Нина Петровна, звонила каждый день. Интересовалась, как я, как Димка, когда приедет. Я ей пока не говорила. Думала, сначала мужу, потом всем остальным. Правильно же?
— Катенька, ты Димке-то скажи, чтоб позвонил, как с поезда выйдет. Я волнуюсь, — просила она.
— Скажу, Нина Петровна, не волнуйтесь.
Часы пробили пять. Я ещё раз оглядела квартиру. Всё готово. Пошла в ванную, умылась, накрасилась чуть-чуть. Надела новое платье, которое купила специально — свободное, трикотажное, серое в цветочек. В нём живота почти не видно, если не знать. Но я знаю. И он скоро узнает.
В шесть пришло сообщение: «Выхожу, через час буду». Я заметалась по кухне, котлеты на сковородку, чайник включила. Салат достала, разложила по тарелкам. Свечи, что ли, зажечь? Нет, свечи вечером, когда поужинаем. Сначала поесть надо, дорога долгая, проголодался небось.
В семь раздался звонок в дверь. Я подлетела, распахнула. На пороге стоял Димка, уставший, с сумкой через плечо, но улыбается.
— Привет, жена!
— Привет, родной!
Обнялись, я в сумку его носом уткнулась, пахнет поездом, дорогой, и немножко им самим, родным. Он чмокнул меня в макушку, зашёл, сумку бросил в прихожей.
— О, чисто как! — огляделся. — Молодец. А есть что?
— Всё готово, проходи на кухню.
Он помыл руки, сел за стол. Я накладывала ему котлеты, салат, наливала компот. Сама присела напротив, смотрела, как он ест. Жадно так, с аппетитом. Соскучился по домашнему.
— Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Соскучилась?
— Очень, — улыбнулась я.
— Я тоже. Там такая тоска, особенно вечерами. В гостинице сидел, телик смотрел. Думал всё о тебе.
У меня сердце зашлось от радости. Вот сейчас скажу. Самое время.
— Дим, — начала я. — У меня для тебя новость.
Он поднял голову, жуя.
— Какая?
— Мы... ну, я... — я запнулась, улыбнулась. — У нас будет ребёнок.
Он замер с вилкой в руке. Прожевал, проглотил. Посмотрел на меня, потом в тарелку, потом снова на меня. Я ждала улыбки, объятий. А он молчал.
— Ты чего? — не поняла я. — Дим?
— Кать, — сказал он медленно. — Ты это серьёзно?
— Ну да. Четвёртый месяц. Я специально ждала, когда ты вернёшься, чтобы вместе...
— Четвёртый месяц? — перебил он. Голос странный, не его. — а именно ты уже три месяца знаешь и молчала?
— Я ждала тебя, — растерялась я. — Хотела лично сказать.
Он отодвинул тарелку, встал, подошёл к окну. Стоит спиной, смотрит на улицу. Я тоже встала, подошла, обняла его со спины, прижалась щекой к спине.
— Дим, ты чего? Ты не рад?
Он резко оглянулся, посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, незнакомый. Потом перевёл глаза вниз, на мой живот. Я в платье свободном, но если присмотреться — видно. Он присмотрелся.
— т.е. ты уже вон какая, — сказал он тихо. — А я три месяца в командировке, ничего не знаю.
— Дим, я...
— Кать, а чей? — спросил он вдруг.
Я отшатнулась, будто ударил. В груди похолодело, руки задрожали. Ком в горле встал, дышать трудно.
— В смысле — чей? — прошептала я. — Твой, конечно. Чей же ещё?
Он усмехнулся нехорошо, отошёл, сел на стул.
— А я откуда знаю? Я три месяца в другом городе. А ты тут... — он рукой махнул в сторону живота. — Уже четвёртый месяц. Это ж пока меня не было?
— Дима, ты с ума сошёл? — у меня слезы потекли, я вытирала их рукой, но они текли и текли. — Когда тебя не было, я дома сидела! На работу, домой, на работу, домой! Спроси у кого хочешь, у соседей, у мамы!
— Мама твоя скажет, — буркнул он. — Она за тебя горой.
Я смотрела на него и не узнавала. Чужой человек сидел за нашим столом, на нашей кухне, и говорил такие слова. Три года вместе, два года в браке, а он вот так, с порога...
— Дим, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя голос срывался. — Это твой ребёнок. У нас будет ребёнок. Твой сын или дочка.
Он молчал. Сидел, смотрел в пол. Потом встал, пошёл в прихожую. Я за ним.
— Ты куда? — спросила я.
— К маме, — бросил он, натягивая куртку. — Мне подумать надо.
— Дима, ночь на дворе! — крикнула я. — Давай поговорим! Я всё объясню!
Он уже дверь открывал. Обернулся на пороге, посмотрел на меня. Взгляд холодный, чужой.
— Завтра поговорим, — сказал и вышел.
Дверь хлопнула. Я стояла в прихожей, смотрела на эту дверь и не могла пошевелиться. Потом ноги подкосились, я сползла по стенке на пол, обхватила живот руками и завыла в голос.
Не знаю, сколько я так просидела. Очнулась оттого, что замёрзла. Встала, пошла на кухню. На столе остывший ужин, нетронутые котлеты, салат. Его тарелка стоит, недоеденная. Я убрала всё в холодильник, вымыла посуду. Села на табуретку, обхватила себя руками.
Живот уже видно. Если прижать платье, видно отчётливо. Маленький бугорок, наша с ним дочка или сын. Который никому не нужен.
Ночью не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок, гладила живот. Разговаривала с ним мысленно: «Ты не бойся, малыш. Мама никому тебя не отдаст. Никому».
Под утро задремала. Проснулась от звонка. Схватила телефон — свекровь.
— Катя, — говорит. — Димка у меня. Ты это... ты не переживай. Он погорячился, дурак. Поспит, остынет, вернётся.
— Нина Петровна, — говорю. — А вы ему верите? Что это его ребёнок?
Она вздохнула, помолчала.
— Кать, я женщина взрослая. Понимаю. Но он мужик, у них мозги по-другому работают. Дай ему время.
— Время, — повторила я. — А у меня время идёт. Живот растёт. Мне рожать скоро.
— Знаю, дочка. Я поговорю с ним.
Я трубку положила. Посидела, потом встала, умылась, оделась. Пошла на кухню, сварила себе кашу. Есть не хотелось, но надо. Ребёнку надо.
В обед Димка пришёл. Сам, без звонка. Вошёл, разулся, прошёл на кухню. Я сидела, чай пила. Посмотрела на него, отвернулась.
— Кать, — сказал он тихо. — Прости меня. Дурак я.
Я молчала.
— Мать мне всё объяснила. Про сроки, про всё. Я просто... испугался, наверное. Не ожидал. Три месяца один был, отвык от семейной жизни. А тут ты с животом, и сразу так...
— Ты мне не поверил, — сказала я. — Ты подумал, что я...
— Знаю. — Он сел напротив, взял меня за руку. — Стыдно мне, Кать. Очень стыдно. Прости, если можешь.
Я на него посмотрела. Уставший, глаза красные, небрит. Жалкий такой, потерянный.
— Дима, — сказала я. — У нас ребёнок будет. Это наша кровь, наша семья. Если ты будешь каждую командировку такое думать, нам вместе не жить.
— Не буду, — пообещал он. — Честно. Просто мозги на место встали.
Я вздохнула. Обида ещё сидела внутри, колючим комком. Но и он рядом, родной, хоть и дурак.
— Есть будешь? — спросила я. — Там котлеты вчерашние.
— Буду, — улыбнулся он робко. — Очень буду.
Я встала, достала сковородку, включила плиту. Димка подошёл сзади, обнял, положил руки мне на живот. Замер, прислушиваясь.
— Толкается? — спросил шёпотом.
— Пока нет. Рано ещё.
— А когда начнёт?
— Месяцев через пять будешь слушать.
Он погладил живот, поцеловал в затылок.
— Сын, — сказал. — Или дочка. Наше.
Я улыбнулась сквозь слёзы, которые снова набежали. Хорошо, что он спиной стоит, не видит.
Вечером приехала свекровь. С сумками, с гостинцами. Варенье своё привезла, малиновое, соленья, даже детские распашонки купила — маленькие, беленькие, с кружевом.
— Это я на всякий случай, — сказала, отводя глаза. — Пусть лежат.
— Спасибо, Нина Петровна.
— Ты на Димку не сердись. Мужики они такие, пока сами не переживут, не поймут.
— Я не сержусь, — ответила я, и это была почти правда.
Мы сидели на кухне втроём, пили чай с малиновым вареньем. Димка руку мою держал под столом, не отпускал. А я думала о том, что жизнь полосатая. То чёрная, то белая. Главное — не уйти в чёрную и не заблудиться там. И что малыш наш теперь точно будет. Хоть и с такими приключениями, но будет. А внушительный, всё правильно.