— Вам осталось три дня, — врач прятал глаза, нервно теребя нижнюю пуговицу на явно чужом, великоватом халате.
Я сидела на жесткой кушетке в этом странном арендованном кабинете и рассматривала его уши — оттопыренные, пунцовые, как у провинившегося школьника. На пластиковом бейджике значилось: «Терапевт-онколог, К.М.Н.», а фамилия была стыдливо смазана маркером, словно доктор сам не был уверен в своем существовании.
— Три дня? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от смеха, который предательски рвался наружу.
— Максимум четыре, — уточнил «светило науки», избегая встречаться со мной взглядом и уставившись в пыльный фикус. — Редкая форма. Тропическая лихорадка на фоне... э-э-э... общего истощения нервной почвы, медицина тут, увы, бессильна. Вам лучше пойти домой и привести дела в порядок, переписать имущество, чтобы родственникам потом по инстанциям не бегать — это очень утомляет скорбящих.
Он повернулся к окну, изображая трагическую скорбь, и халат комично натянулся на его сутулой спине. Из правого кармана, белея острым уголком, торчал конверт с логотипом «Энергосбыта» — тот самый, на котором я вчера утром записала список покупок: хлеб, молоко, средство для прочистки труб.
Я собственноручно положила этот конверт с пятью тысячами рублей в барсетку своему молодому мужу Виталику перед его выходом якобы на работу. Если присмотреться, под очками в роговой оправе безошибочно угадывался Пашка — друг детства моего супруга, работающий аниматором в торговом центре.
— Поняла, — я тяжело вздохнула, поднимаясь с кушетки и поправляя сумку. — Значит, три дня... Пойду обрадую мужа, он ведь так надеялся на совместный отпуск.
Пашка-доктор облегченно выдохнул, и в его глазах промелькнула смесь животного страха и предвкушения дележки моего скромного гонорара. Я вышла в коридор, где на банкетке сидел Виталик, уронив голову в руки, и его плечи ритмично тряслись.
Можно было подумать, что он рыдает от горя, но я знала своего мужа полгода и понимала — он проверяет ставки на спорт.
— Ну что? — он вскочил, едва я приблизилась, и его сухие глаза забегали по моему лицу. — Что сказал доктор, прописал витамины или санаторий?
Я выдержала длинную, театральную паузу, которой позавидовал бы сам Станиславский.
— Всё, Витусик, это конец.
— В смысле? — он даже не убрал телефон в карман, и экран продолжал светиться ставками.
— Три дня, — я шмыгнула носом, изображая вселенскую скорбь. — Редкая тропическая болезнь, организм отторгает жизненные силы, и врачи умывают руки.
Виталик схватился за сердце, но сыграл он эту сцену гораздо хуже Пашки.
— Какой кошмар! Лара, как же так, мы же только начали жить, а квартира, а дача... Ты же не успела оформить документы!
— Ничего не успела, — я повисла на нем всей своей немалой массой, заставляя тащить меня до выхода. — Поехали домой, любимый, я хочу провести последние часы в своей постели.
Мы ехали молча, и Виталик нервно барабанил пальцами по рулю, явно подсчитывая в уме квадратные метры. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки: три дня терпения, и «трешка» в центре плюс дача в Жаворонках станут его законной добычей.
Наивный мальчик думал, что женился на одинокой женщине бальзаковского возраста, истосковавшейся по любви и ласке. Но он забыл, что женился на главном бухгалтере с тридцатилетним стажем, а мы цифры чуем нутром, фальшь же ощущаем кожей.
Дома я сразу легла в постель и начала свой спектакль.
— Виталик, — позвала я слабым, умирающим голосом. — Мне холодно, принеси плед, тот колючий, из кладовки.
Он принес, но я капризно поморщилась: «Нет, не этот, другой, синий». Он принес синий, но я снова отвергла его: «Он пахнет пылью, лезь на антресоли».
Виталик, кряхтя и проклиная все на свете, полез на стремянку, а я наблюдала за ним из-под прикрытых век. Я ведь знала, что он альфонс, еще когда мы познакомились, но надеялась, что он перебесится и мы притремся.
— Виталик, — простонала я, когда он спустился весь в паутине и пыли. — Я хочу пить, но не воду, а свежевыжатый березовый сок с мякотью.
— Лар, ты чего? — он вытаращил глаза. — Где я тебе в октябре березовый сок найду, да еще с мякотью?
— Ну я же умираю! — я пустила скупую слезу. — Последнее желание умирающей жены... Тебе жалко для меня такой мелочи?
Он скрипнул зубами, но оделся и ушел в ночь. Вернулся через два часа с банкой магазинного сока, в который накрошил яблоко, пытаясь выдать это за эксклюзив.
Я отпила глоток, скривилась и выплюнула в салфетку.
— Не то, вкус... неискренний, совсем как твоя любовь к моей даче.
— Что? — он напрягся, словно гончая, почуявшая дичь.
— Что с дачей будем делать, говорю? Зарастет ведь бурьяном без меня, пропадет фазенда.
— Не волнуйся, — он сел рядом и взял меня за руку, ладонь у него была потная и липкая. — Я присмотрю за всем, ты только бумаги подпиши, завтра нотариуса вызову, чтобы государству не отошло, там налоги грабительские.
— Завтра... — я закатила глаза к потолку. — Если доживу, конечно... Ох, как в боку кольнуло, Виталик, помассируй пятку, левую, нет, сильнее!
Он мял мне ногу полчаса, а я лежала и думала, выстраивая план мести четкий и безжалостный, как годовой налоговый отчет.
Утро второго дня началось с моей истошной паники.
— Виталик! Я ничего не вижу! Темнота! — заорала я, едва услышав его шаги в коридоре.
Он вбежал в комнату, на ходу натягивая штаны, с лицом, полным надежды.
— Как не видишь? Совсем ослепла?
— Совсем, — подтвердила я трагическим шепотом. — Только светлое пятно в районе твоего кошелька маячит.
— Чего? — не понял он.
— Галлюцинации, говорю, начались. Виталик, мне страшно, я хочу исповедаться, но в церковь не дойду, зови нотариуса и священника, будем грехи отпускать.
— Нотариуса сейчас приведу! — обрадовался он так искренне, что мне даже стало его немного жаль. — У меня есть знакомый, очень быстрый специалист!
Через час в гостиной сидел нотариус — тощий тип с бегающим кадыком, в котором я без труда узнала продавца из салона связи, где Виталик месяц назад брал кредит на айфон.
— Вот, — Виталик сунул мне ручку и бумагу. — Подпиши здесь и здесь, это дарственная, чтобы без проволочек все оформить.
Я взяла ручку, и моя рука задрожала так сильно, что я чуть не выколола «нотариусу» глаз.
— Не вижу строчки, — прошептала я. — Виталик, читай вслух, что там написано.
— Ну тут стандартно... Квартира, дача, гараж, машина, счета... все переходит любимому супругу.
— А кота? — спросила я резко, меняя тон.
— Какого кота? — опешил Виталик, переглянувшись с подельником. — У нас нет кота.
— Ваську! Моего воображаемого кота Василия, я не могу оставить его на улице, он пропадет!
— Лар, подпиши, купим мы кота, любого купим!
— Нет! — я отшвырнула ручку в угол комнаты. — Я вспомнила! Я ведь не могу подписать дарственную!
— Почему? — хором спросили Виталик и продавец телефонов.
— Потому что квартира не моя.
Напряжение в комнате сгустилось настолько, что громкое урчание в животе у голодного «нотариуса» прозвучало как пушечный выстрел.
— В смысле... не твоя? — голос Виталика сорвался на испуганный фальцет.
— Я ее проиграла в карты еще год назад одному серьезному человеку. Он мне разрешил пожить, пока я... ну, здорова, а как помру — заберет сразу. Там долг, Витусик, миллионов десять с процентами набежало.
Виталик побледнел и стал цвета свежей побелки на потолке.
— Ты... ты шутишь сейчас?
— Какие шутки перед лицом вечности? — я трагически заломила руки. — И на даче... там тоже проблема, там, понимаешь, труп закопан.
— Чей?! — взвизгнул он.
— Да какая разница? Главное, если полицейские узнают, посадят тебя как наследника, тебе и отвечать придется.
Виталик попятился к двери, глядя на меня уже не как на умирающую жену, а как на тикающую противопехотную мину. Он вылетел из квартиры вместе с нотариусом якобы покурить, а я встала и подошла к окну, наблюдая, как они яростно жестикулируют у подъезда.
Отлично, первый раунд за мной, но жадность в нем боролась со страхом, и я знала, кто победит. К вечеру он вернулся, пьяный и решительный, с блеском безумия в глазах.
— Я узнавал, — заявил он с порога, едва держась на ногах. — Долги по картам не наследуются, если грамотно отказаться, а труп мы перепрячем, говори, где копать!
Вот это поворот, надо было срочно повышать ставки.
— Виталик, — я сидела на кухне и спокойно ела бутерброд с докторской колбасой. — Подожди копать, мне тут доктор звонил, тот, ушастый.
Виталик замер с открытым ртом.
— Сказал, есть одно средство, экспериментальное, стоит дорого, но шанс есть. Надо продать твою машину.
— Мою машину?! — взвизгнул он, хватаясь за сердце по-настоящему. — «Тойоту»?!
— Ну не мою же, моя давно заложена. Виталик, ты же меня любишь? Три миллиона всего нужно, завтра утром деньги должны быть у врача, или я умру.
Он смотрел на меня, и в его глазах шла эпическая битва бобра с ослом.
— Лар, ну... врачи же сказали, медицина бессильна, зачем деньги зря тратить? Может, лучше... достойно уйти, а я тебе памятник красивый поставлю?
Вот она — истина, голая и неприглядная, как облупленная штукатурка в подъезде.
— Памятник, говоришь? — я невозмутимо прожевала колбасу. — Из гранита?
— Из мрамора! Самого лучшего, итальянского!
— Ладно, иди спать, Виталик, утро вечера мудренее.
Ночью я не спала, слушая, как он храпит в гостиной, и аккуратно собирала его вещи. Трусы к трусам, носки к носкам, игровую приставку, набор отверток, который он ни разу не открыл — все сложила в три большие клетчатые сумки челнока.
Наступил третий день, день Х. Виталик проснулся от дразнящего аромата жареной картошки, пришел на кухню, потирая заспанные глаза, и замер в дверях.
Я стояла у плиты в полном макияже, в новом платье, которое купила неделю назад. На столе дымилась сковорода с румяной картошкой и стояла банка с солеными огурцами.
— Лар? — он моргнул, не веря своим глазам. — Ты чего встала, тебе лежать надо, сегодня же... третий день.
— А я передумала, — я улыбнулась ему широко и искренне. — Я решила не умирать.
— Как передумала? — он тупо уставился на сковородку, не в силах осознать происходящее.
— Так, врач звонил, Пашка, сказал, что анализы перепутали. Это не у меня тропическая лихорадка, а у какого-то туриста из Нигерии, а у меня просто аллергия.
— На что? — машинально спросил он.
— На идиотов.
Виталик открыл рот, потом закрыл, его лицо пошло красными пятнами.
— На Пашку? Откуда ты...
— Уши, Виталик, генетику не пропьешь, да и конверт мой из «Энергосбыта» в его кармане был очень заметен. Ты бы хоть реквизит менял, режиссер погорелого театра.
Он покраснел так сильно, что стал сливаться с моими бордовыми шторами.
— Лар, ты не так поняла! Я хотел тебя... взбодрить, это была шоковая терапия, чтобы ты жизнь ценить начала!
— Я оценила, очень оценила, особенно трогательный момент про мраморный памятник.
Я подошла к входной двери и широким жестом распахнула ее. На лестничной площадке сиротливо стояли три его сумки.
— Это что? — он переводил растерянный взгляд с сумок на меня.
— Это твое наследство, забирай сейчас, чтобы нотариуса лишний раз не гонять.
— Лар, ты меня выгоняешь из-за глупой шутки? Мне же идти некуда!
— К Пашке иди или к маме, а квартиру я, кстати, не проигрывала, и на даче только кроты закопаны, но тебе там делать нечего.
Он попытался схватить меня за руку — снова этот липкий, неприятный захват, вызывающий дрожь омерзения.
— Ты не имеешь права, мы в официальном браке, я половину отсужу!
— Вам осталось три минуты, — произнесла я ледяным тоном, бросив взгляд на таймер духовки.
— Я дам тебе фору, пока картошка не остыла, а потом вызываю наряд. У меня брат, ты забыл? Майор Сергей Сергеевич, он давно хотел с тобой познакомиться поближе, да повода не было. А тут такой букет — мошенничество, попытка завладения чужим имуществом...
Виталик посмотрел на меня, и в моих глазах он не увидел ни любви, ни жалости, ни тени сомнения. Только холодный расчет опытного бухгалтера, который только что свел дебет с кредитом и безжалостно вычеркнул убыточную статью расходов.
Он молча схватил сумки, одна зацепилась за косяк, молния разошлась, и на бетонный пол посыпались его разноцветные носки. Он начал судорожно их собирать, ползая на коленях — жалкое, ничтожное зрелище.
Я закрыла дверь, и замок щелкнул два раза, отрезая прошлое.
Я прижалась лбом к холодному металлу двери, ожидая слез, но их не было, только удивительное чувство легкости, будто я сбросила с плеч рюкзак с булыжниками. Вернулась на кухню, положила себе картошки — хрустящей, с луком, как я люблю.
Виталик такое не ел, вечно сидел на модных диетах и мне не давал жарить, утверждая, что пахнет жиром, а теперь пахло свободой и свежим укропом. Я достала телефон и набрала знакомый номер.
— Алло, Пашка? — сказала я в трубку бодрым голосом. — Это Лариса Сергеевна, передай своему другу, что он забыл зарядку от телефона, пусть заберет из мусорного бака во дворе. И да, верни мангал, паразит, иначе я твоему главврачу расскажу, как ты по ночам в его халате подрабатываешь.
Я нажала отбой и с удовольствием откусила соленый огурец. Жизнь продолжалась, и она обещала быть чертовски приятной — без драм, без вранья и без актеров-любителей, только я, вкусная картошка и кот Василий, которого я завтра же заведу, обязательно рыжего и настоящего.