У кошек есть удивительный талант писать заявления.
Не в суд, не в управляющую компанию — туда мы ходим сами.
Кошки пишут жалобы туда, что для нас святое.
Кому-то — в постель.
Кому-то — в обувь.
Кому-то — на подушку.
Иногда они вывешивают эту жалобу крупными буквами прямо посреди ковра, чтобы уж точно никто не промахнулся. Но самые изящные коты выбирают адресно: один конкретный предмет, который принадлежит одному конкретному человеку.
Вот тогда, честно говоря, становится интересно.
В тот день у меня по расписанию было: стерилизация, прививки, кот с диареей и загадочный пункт “поведение, лоток (очень срочно!!!)”. Три восклицательных знака обычно означают, что людям стыдно рассказывать, но они всё-таки решились.
Зашла женщина — лет сорок пять, аккуратная, в тёплом свитере и с той самой усталостью на лице, которую я научился распознавать быстрее, чем температуру у пациента. В руках переноска. Переноска слегка подрагивала — внутри явно сидел возмущённый гражданин.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я к вам по поводу… э-э… туалета.
На слове “туалета” она смутилась, будто речь шла о чём-то интимнее.
Кот внутри переноски выразительно мяукнул. Судя по тембру, он был уверен, что вообще-то всё в порядке, это у людей проблемы.
— Заходите, — сказал я. — Рассказывайте.
Она поставила переноску на стол, открыла. На свет вынырнул рыжий кот с белой грудкой, очень достойный господин лет пяти, если по морде судить. Сел, обвёл всех взглядом. Меня отметил. Женщину — тоже. Куда-то в сторону двери посмотрел особенно внимательно.
— Это Марсик, — представила его хозяйка. — Он… раньше был нормальным. А сейчас перестал ходить в лоток. Совсем. Точнее… — она покраснела, — в туалет ходит, но не только в лоток.
— Куда? — спросил я профессионально.
Я привык к ответу “на кровать” и внутренне приготовился сочувствовать.
— В сумку, — выдохнула она. — В одну.
Помолчала и добавила:
— В сумку моего мужа.
Марсик при слове “муж” демонстративно отвернулся и начал вылизывать лапу.
Вот тут мне стало интересно.
— Давайте по порядку, — сказал я. — Как давно началось?
— Недели три назад, — ответила женщина. — Муж пришёл домой, снял рюкзак, поставил в прихожей. Марсик подошёл, понюхал… и сделал это. Мы подумали — случайность. Ну мало ли, испугался, запах новый… Постирали, высушили. Через пару дней он сделал это ещё раз. В тот же рюкзак.
— А если рюкзака нет?
— Тогда всё нормально, — вздохнула она. — В лоток. Один раз было на его спортивную сумку. Но всё равно — мужа. Мои вещи, вещи дочки — ничего. Только его.
Кот в этот момент демонстративно сел хвостом к нам и повернулся мордой к двери. Взгляд у него был тот самый, кошачий: “Я тут вообще не при делах, я просто живу и наблюдаю”.
— В лотке вы ничего не меняли? Наполнитель, место, форму? — уточнил я, на всякий случай не форсируя драму.
— Нет, всё как всегда. Лоток чистый, наполнитель тот же. Он обычно очень аккуратный кот. Мы думали, может, болит что-то… но он и в лоток ходит нормально.
Я осмотрел Марсика — живот мягкий, мочевой не переполнен, боли нет, температура в норме. По виду — здоровый кот, только чуть напряжённый.
— Это всё началось вдруг? — продолжил я. — Не было никаких переездов, ремонта, гостей, новых животных?
Женщина отвела взгляд.
— Гости… — повторила она. — Ну… можно и так сказать. Муж три недели назад из командировки вернулся.
Марсик замер, перестал умываться и внимательно посмотрел на неё, как будто проверял, что именно она расскажет.
— Хорошо, — сказал я как можно спокойнее. — Давайте представим этот день глазами кота. Был дом. Был лоток. Всё привычно. И тут возвращается муж из командировки. Что изменилось?
— Ничего, — слишком быстро ответила она. — Ну поскандалили немного… но при Марсике мы не… ну… старались.
“Поскандалили немного” — это всегда любопытная формулировка. Я в такие моменты представляю себе, как в соседней комнате кот сидит с распухшими ушами, пока люди “немного” выясняют отношения.
— Как выглядит “немного”? — мягко спросил я.
Она поёрзала на стуле.
— Ну… он устал, я устала. Я ему сказала, что он снова привёз меньше денег, чем обещал. Он сказал, что я придираюсь и вообще могла бы сама больше зарабатывать. Я сказала… — она махнула рукой. — В общем, ничего такого.
Марсик перевёл взгляд с неё на меня. Посмотрел выразительно, как будто говорил: “Вот тут вам наврут сейчас”.
— А рюкзак стоял… где? — уточнил я.
— В прихожей, рядом с лотком, — сказала она. — Там у нас уголок такой.
Картинка сложилась. Уголок, где стоит кошачий туалет, шумный скандал, муж в сапогах, напряжение. И рюкзак как символ его появления.
— Скажите честно, — попросил я. — Муж кота любит?
Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой.
— Ну… терпит. Сначала был против вообще животных в доме. Потом смирился. Иногда может погладить. Иногда… — она замялась, — раздражается, если шерсть на его вещах.
— Бьёт, швыряет, кричит? — уточнил я.
— Нет, — слишком быстро. Потом, чуть тише: — На него — нет. На нас — да.
Марсик услышал это “на нас — да” и снова отвернулся. Но уши навострил.
Есть такой момент в приёме: ты ещё вроде как занимаешься животным, но уже понимаешь, что весь интерес — в людях. При этом я всё равно остаюсь ветеринаром. Мне нельзя превратиться в психотерапевта-любителя, который объясняет людям жизнь, пока коты ждут прививку.
Но тут ситуация была как раз на границе: кот писает в рюкзак — люди страдают — кот ничего “плохого” не делает с точки зрения кошки.
— Смотрите, — начал я. — Для него лоток — это его территория. Угол, где он чувствует себя относительно безопасно. Это его “писаная правда” о мире. Там запахи, его метки. В какой-то момент рядом с этой безопасной зоной возникает объект: рюкзак мужчины, который приезжает, устраивает скандал, приносит новый запах.
Женщина кивала, сердито шмыгая носом.
— Кот делает то, что умеет, — продолжил я. — Он пытается вернуть контроль. “Это место — моё. Это моя зона”. Он не в состоянии объяснить мужу, что ему страшно и громко. Он может только пометить то, что считает источником изменения.
— Рюкзак, — пробормотала она.
— Рюкзак, — подтвердил я. — Дальше — интереснее. Как реагирует ваш муж, когда на его сумку… ну… приходит кот?
— Кричит, — честно сказала она. — Матерится. Говорит, что я “своего кота недоучила”. Один раз хотел швырнуть шлёпанцем, но я не дала.
Марсик на слово “швырнуть” зашипел.
— А вы? — спросил я.
— А я… — она вздохнула. — Я потом за всех оправдываюсь. Перед мужем за кота, перед котом — за мужа.
Она сказала это так спокойно, что мне стало её жалко сильнее, чем Марсика.
Поведенческая проблема “кот писает в сумку” — это ещё ладно. Хуже, когда по сумке видно, что человек ничего понимать не хочет. Здесь всё было иначе. Женщина уже что-то понимала, просто не решалась произнести.
— А вы сами… на кого больше злитесь? — спросил я.
Иногда полезно задать чуть-чуть человеческий вопрос.
Она посмотрела на меня, как на рентген.
— На себя, — сказала она. — За то, что позволила всему так длиться.
Помолчала и неожиданно добавила:
— И ещё на него, конечно. Но себе это говорить нельзя.
Марсик в этот момент подошёл и ткнулся ей головой в локоть. Абсолютно терапевтический жест.
— Смотрите, что происходит, — сказал я. — Кот делает то, что вы не можете. Он нечеловеческим, но понятным ему способом говорит: “В этом доме есть человек, с которым мне небезопасно. И я буду писать на его вещи, пока дом это игнорирует”. Для него моча — это не грязь. Это сообщение.
— Жалоба? — устало усмехнулась она.
— Да, — кивнул я. — Письменная.
Тут важно было не скатиться в “ваш муж плохой, кот хороший”. Мир сложнее. Игоря я не видел. Может, он такой же уставший и перепуганный, как все. Но факт оставался фактом: его присутствие для кота = стресс, а сумка — триггер.
— Что делать? — спросила она. — Отдать кота? Развести их по разным углам? Развестись? — последнее прозвучало с нервным смешком, но смех был безрадостный.
— Начнём с простого, — сказал я. — Первое: убрать сумку оттуда, где стоит лоток. Вообще. Пусть у него будет собственный угол без “вторжения”.
— Хорошо.
— Второе: временно ограничить коту доступ к прихожей, когда муж приходит. Закрыть дверь, перенести лоток подальше. Пусть муж проходит мимо — кот в это время занимается своими делами в другой комнате. Не кипит с ним в одном котле.
Она снова кивнула.
— Третье — сложнее. Если муж готов услышать хоть что-то, объясните, что кот не делает это “назло”. Он нервничает. И нервничает не на пустом месте. Если муж при каждом эпизоде реагирует как на личное оскорбление — он только закрепляет ассоциацию “этот человек = крик = опасность”.
— Он скажет, что ему никто не указ, — вздохнула она. — Но… я попробую. А вы можете ему… ну… как-то объяснить? Я его к вам приведу?
— Приводите, — сказал я. — Я объясню, что кот не читает его мысли. Он читает его поведение. И если он хочет чистую сумку — придётся сначала сделать её безопасной, а не “правильной”.
Она улыбнулась впервые по-настоящему.
— А вдруг он скажет, что это бред, и вообще “один раз кот написал, и я теперь дурак”?
— Тогда у вас будет ответ на вопрос, насколько он готов что-то понимать, — пожал плечами я. — Но сумку от лотка всё равно уберите.
Марсика мы на всякий случай проверили по анализам — хронические проблемы иногда тоже дают странные туалетные выкрутасы. Но анализы оказались в норме. Зато я получил очень красноречивую картину по части атмосферы в доме.
Через пару недель она вернулась одна. Я уже по её лицу понял, что история продолжилась.
— Ну что? — спросил я. — Сумка жива?
— Сумка — да, — усмехнулась она. — Муж… задумался.
Оказалось, всё вышло в стиле хорошего бытового сериала.
Она убрала рюкзак подальше, лоток переставила в ванную, доступ в прихожую ограничила, когда муж возвращался. Пара дней — тишина. Кот исправно ходил в лоток, на вещи не посягнул. Муж, заметив отсутствие новых “диверсий”, выдал:
— Ну вот, видишь, стоило тебе заняться воспитанием, и всё прошло.
На что она, набравшись храбрости, сказала:
— Я занялась не воспитанием. Я убрала твою сумку от его территории и перестала ставить вас лицом к лицу, когда ты приходишь злой.
Он, естественно, вспыхнул. Сказал всё, что обычно говорят люди, которых внезапно ставят перед зеркалом:
что это “психология для котов”, что “он зарабатывает, а они тут кошек жалеют”, что “все женщины с ума сошли”.
А потом… потом случился тот самый момент, ради которого я вообще люблю свою работу.
Однажды он пришёл домой особенно измотанный. В коридоре повесил куртку, снял новую спортивную сумку, поставил на пол… и задумался. Вздохнул, поднял её и отнёс в комнату.
— Чтобы кот не написал, — пробормотал.
И буквально через минуту увидел: в коридоре, на прежнем месте, сидит Марсик. Просто сидит и смотрит на дверь.
Не на него. На дверь.
Как датчик тревоги, который привык к взрывам.
— И тут его накрыло, — рассказывала мне женщина. — Он потом признался, что вдруг подумал: “А почему кот вообще так нервничает, когда я захожу?”.
Вечером, уже без крика, они поговорили. Не то чтобы всё решилось. Но он, по её словам, впервые за долгое время сказал:
— Похоже, я тоже не подарок. Если даже кот от меня стрессует.
— И что Марсик? — спросил я.
Она улыбнулась:
— Марсик в этот вечер впервые сам подошёл к его ноге. Не лег, не замурлыкал. Просто сел рядом. Без сумки, без криков, без нашего вмешательства.
Конечно, это не сказка с финалом “и жили они долго и счастливо, а кот больше никогда никуда не мимо”. Жизнь сложнее. Иногда муж снова срывался. Иногда кот снова демонстративно шёл к его кроссовкам и обнюхивал их подозрительно долго. Несколько раз были “аварии” — уже не в рюкзак, но рядом с его стулом.
Но главный поворот был в другом: владелец сумки перестал считать, что проблема только в коте.
Он сам пришёл ко мне однажды. Сел по-мужски, ноги врозь, руки на коленях, посмотрел поверх моего плеча.
— Жена говорит, вы мне что-то объяснить хотели, — сказал он.
Мы с ним посидели, поговорили. Я не лез в их семейные дела, только рассказал просто:
про кошачью территорию, про то, что моча — язык, а не орудие мести,
про то, что животные сильнее всего боятся не удара, а непредсказуемости,
про то, что рюкзак — это его запахи, его рабочий день, его нервный “хвост”, который он приносит в дом.
И в какой-то момент он спросил:
— То есть, если я меньше буду орать и швырять вещи, он перестанет писать на мои?
— Не сразу, — честно ответил я. — Но шансы резко вырастут. И, главное, жить вам всем станет легче, даже если кот об этом забудет.
Он усмехнулся:
— Дорогой у меня психолог получается. С усами.
— С четырьмя лапами, — поправил я. — А я только переводчик.
Через месяц они пришли втроём: муж, жена и кот. Муж нёс переноску. Это была уже сильная заявка.
Марсик выглядел гораздо расслабленнее. Не скажу, что он смотрел на своего владельца с обожанием — но по крайней мере рядом с ним не был похож на мину. Он даже позволил ему открыть переноску и вытащить себя на руки. Без рыка. Без расширенных зрачков. Просто с лёгким “ну ладно, давай”.
— Как у вас дела с сумками? — спросил я.
— В порядке, — ответил муж. — Я теперь их не кидаю в прихожей. И вообще… — он смущённо почесал затылок, — я понял, что если даже кот сигналил, значит, я совсем уже загнался.
Слово “понял” прозвучало очень спокойно. Не как признание вины. Как констатация факта.
Я посмотрел на Марсика. Кот в этот момент с интересом разглядывал стол, мои руки и карман, где обычно лежит лакомство. То есть занимался кошачьим делом, а не контролем ситуации.
И подумал в очередной раз:
мы очень любим видеть в животных проблему.
Но гораздо честнее иногда признать их признаком.
Кот, который вдруг перестал ходить в свой лоток и выбрал чужую сумку, —
это не испорченный кот.
Это письмо, которое дом долго не хотел читать.
Хорошо, когда владелец сумки всё-таки находит в себе смелость развернуть конверт и посмотреть, что там. Даже если письмо пахнет не самым приятным образом.