Глава 2
Утро выдалось морозное, ядрёное. Градусов под тридцать, а то и больше. Степан вышел на крыльцо — пар изо рта валил клубом, ресницы сразу заиндевели. Небо чистое, бледно-голубое, солнце только-только показалось из-за сопок.
Дамка уже крутилась под ногами, рвалась в тайгу. Степан навьючил рюкзак, проверил ружьё и двинул вверх по ключу.
Первый капкан стоял на старой кедровой лесине, поваленной бурей много лет назад. Степан подошёл, присел на корточки. Пусто. Только мышиные следы да пара перьев — сова, видно, мышковала. Переставил капкан чуть дальше, на свежий след, присыпал снегом, замаскировал.
Второй капкан — в распадке, у ручья. И тут удача: соболь. Чёрный, красивый, с серебристой остью, запутался в петле, замёрз уже. Степан осторожно снял тушку, расправил шкурку, спрятал в рюкзак. Хороший соболь, богатый. За такого на фактории дадут и муки, и патронов, и сахару.
— Спасибо, зверь, — сказал старик вслух. — Прости нас, грешных.
Он всегда так говорил. Учил ещё отец: зверя бери с уважением. Не для забавы, не для живодёрства — для жизни. Тайга даёт — тайга и берёт. Это закон.
К полудню проверил ещё пять капканов. Взял двух соболей, одного колонка. Не густо, но и не пусто. Для начала сезона сойдёт.
Присел отдохнуть на поваленную берёзу, достал из рюкзака хлеб с салом, отрезал ломтик, жуёт. Дамка рядом сидит, смотрит преданно, слюни пускает. Дал и ей кусочек.
И вдруг Дамка вскочила, навострила уши, зарычала. Степан тоже насторожился. Тишина. Но какая-то нехорошая, звенящая. Будто замерло всё вокруг.
Потом донёсся звук. Далеко, но отчётливо: лай собак. Чужих собак. И человеческий голос.
Степан нахмурился. Кто бы это мог быть? В этих краях охотников немного, всех знает. Соседи из дальней фактории? Вряд ли, они ниже по реке промышляют. Туристы? Не сезон. Браконьеры?
Он поднялся, закинул рюкзак, пошёл на звук. Дамка бежала впереди, низко рыча.
Людей он увидел через полчаса. Четверо мужиков, молодых, крепких, в дорогой камуфляжной одежде, с новенькими карабинами. За ними — снегоходы, навьюченные под завязку. И клетка с живым соболем.
Степан похолодел. Браконьеры. Живоловки. Это хуже, чем просто отстрел. Живых соболей скупают перекупщики для каких-то ферм, а зверь в неволе дохнет, не выдерживает. Гиблое дело.
— Здорово, мужики, — сказал он, выходя на поляну. — Далеко ли путь держите?
Мужики обернулись. Старший, с рыжей бородой и холодными глазами, окинул Степана цепким взглядом.
— Здорово, дед. А тебе чего?
— Да вот, проверяю тут. Участок мой, — Степан кивнул вокруг. — Охотничьи угодья, закреплённые. А вы, вижу, с живоловками ходите. Не положено так.
— Слышь, дед, — шагнул вперёд рыжий. — Ты нам про положено не рассказывай. Мы тут по своим делам. Иди своей дорогой, пока цел.
Степан выпрямился. Семьдесят лет, а спину держал ровно.
— Не пойду. Это моя тайга. Я тут сорок лет промышляю. И зверя не перевожу, по закону живу. А вы портите. Уходите по-хорошему.
Рыжий усмехнулся, оглянулся на своих. Те заулыбались.
— Слышь, пацаны, дед нас гонит. А дед, может, тебе объяснить, что такое закон тайги? Тот, кто с ружьём, тот и прав.
Он шагнул к Степану, снял с плеча карабин. Дамка зашлась в лае, бросилась вперёд. Рыжий вскинул ружьё.
— Не смей! — крикнул Степан.
Но выстрел грянул. Дамка взвизгнула, упала в снег, забилась в агонии. Степан рванулся к ней, но рыжий перегородил путь стволом.
— Предупреждение было, дед. Следующий выстрел — по тебе. Вали отсюда, пока ноги носят. И молчи, если жить хочешь. Никому не расскажешь — никто не узнает. Тайга большая.
Степан смотрел на мёртвую собаку, на этих людей, и внутри у него всё оборвалось. Не от страха. От боли. И от ярости, холодной, тяжёлой, какой он не чувствовал много лет.
— Убьёте — и что? — глухо сказал он. — Тайга вас не простит.
— Тайга? — засмеялся рыжий. — Тайга, дед, это просто лес. А лес молчит.
Они развернулись, завели снегоходы и уехали, оставляя за собой сизый выхлоп и растерзанный снег.
Степан стоял над телом Дамки. Потом опустился на колени, погладил её по голове. Собака была ещё тёплая.
— Прости, Дамка, — прошептал он. — Не уберёг.
Долго сидел так, не чувствуя холода. А когда поднялся, в глазах его была такая тоска и такая решимость, что даже тайга вокруг притихла.