Можно по-разному относиться к советской культуре, но большинство из нас согласится с тем, что она ушла в прошлое. Вместе с ней в прошлое ушли целые жанры литературы и биографии отдельных авторов, работавших в этих жанрах. Подобная судьба постигла в том числе авторов, снискавших большую известность в Советском Союзе. Таких как Владимир Тендряков, создавший, кроме всего прочего, очень необычный и острый оттепельный роман о жизни колхоза под названием "Тугой узел".
Владимир Тендряков. Забытый голос ранней "Оттепели"
Владимир Федорович Тендряков относится к той плеяде советских писателей которых можно назвать профессиональными литераторами - т. е. закончившими профильные высшие учебные заведения (в данном случае Литературный институт им. А. М. Горького). Сюда же можно отнести пожалуй Юрия Трифонова.
Судьба Владимира Тендрякова с одной стороны типична для советского автора, потому что он родился в деревне, хотя и не в крестьянской семье (его отец был народным судьей); с другой стороны нетипична, ибо изначально он собирался заниматься не литературой, а кино - вернее, художественной составляющей в кино. В 1945-м году он поступил во ВГИК на художественный факультет, дабы учиться на художника-постановщика, однако дело там не задалось: эти события прямо отражены в его романе "За бегущим днём" и в несколько измененном виде в другом произведении под названием "Свидание с Нефертити".
Как и большинство авторов оттепельной эпохи Владимир Тендряков, конечно, воевал на фронтах Великой Отечественной войны, служил связистом, и боевой опыт также нашел своё отражение в его творчестве, хотя и не центральное. Во время встречи со студентами Пединститута им. Ленина в 1982-м году, отвечая на вопрос о военной прозе, писатель сказал:
"Не могу добраться до войны. Война - прошлое, а хватают и тянут за собой проблемы сегодняшние".
Демобилизовавшись вследствие тяжелого ранения в 1943-м году, Тендряков вернулся в село Подосиновец Кировской области и стал работать в местном райкоме комсомола, заняв в итоге должность его председателя. Здесь-то Владимир Федорович и начал накапливать наблюдения, которые позже лягут в основу будущего дебютного романа "Тугой узел".
На протяжении всей карьеры Тендряков поднимал на страницах печати вопросы совести, карьеризма, ответственности, подлости и никогда не давал своим героям легкого выхода. Даже у самого положительного персонажа выбор всегда сложный, не позволяющий действовать морально безупречно. Не зря такой автор пришёлся ко двору в эпоху Оттепели и привлёк к себе внимание. Однако по этой же причине он ушёл в тень практически в следующее же десятилетие, т.к. во время брежневского застоя литератор подобного толка оказывался уже не слишком удобным и ставил не вполне приемлемые для того общества, а точнее той партийной номенклатуры вопросы.
При всей любви к моральной неоднозначности Владимир Тендряков на протяжении всей своей жизни оставался искренним коммунистом. И это определило его забвение после 1991-го года когда советские писатели стали набирать популярность в меру своей оппозиционности: под эту косу попали не только Тендряков, но те же Трифонов или Леонид Леонов. Сегодня Тендрякова мало кто знает, а информация о нем и его биографии в интернете крайне скудная.
Впрочем, до забвения автор не дожил - он умер в 1984-м году. За писательский путь, продлившийся несколько десятилетий, Тендряков создал немало крайне интересных текстов, но тем не менее практически все магистральные темы его творчества были заложены уже в самом первом романе - в "Тугом узле".
"Тугой узел". Драма в советской деревне
В далёком Коршуновском районе неизвестной области умирает председатель райкома Степан Комелев. И это рядовое событие запускает здесь цепь больших перемен, ибо Комелев занимал должность председателя на протяжении долгих лет. На похоронах уважаемого и любимого начальника нам представляют всех главных героев будущей драмы: здесь и сын усопшего Саша Комелев, который только заканчивает десятилетку; и заведующий отделом пропаганды при райкоме Павел Мансуров; и председатель одного из виднейших колхозов "Труженик" Игнат Гмызин.
Похороны Комелева автор изображает интересными красками, используя пафос и тут же разрушая его:
Слова Аркадия Максимовича словно разбудили Игната.
«Любил?.. А ведь правда!» Ему вспомнился этот неторопливый, несколько вяловатый в движениях человек. Приезжая в колхоз, он оставлял машину у обочины дороги и враскачку, медленным шагом обходил от поля к полю бригады. Никто никогда не слышал от него жалоб ни на больное сердце, ни на больные ноги. Ради людей, — да, прав старик, — ради их будущего он не жалел себя
<...>
Десять парней из общества ДОСААФ ударили из винтовок в воздух. В глубине кладбища испуганно забились на деревьях вороны.
Жена Комелева бессильно опустилась на усеянную сосновыми шишками землю и, не сдерживаясь, в голос запричитала. Не выдержал и сын: он стоял над матерью, глядел в могилу, и слезы текли по его бледному искаженному лицу.
Каждый из присутствовавших подходил, набирал горсть влажного песку и кидал в могилу. Вместе с Игнатом подошел Павел Мансуров. Брошенная ими земля одновременно мягко шлепнулась о крышку гроба. Народ расходился, мужчины надевали фуражки.
Окруженная женщинами, лежала на земле жена Комелева. Голос ее разносился над тихими могилами, заросшими ромашками, подорожником и анютиными глазками.
— Сте-епу-ушка-а! Ро-о-одимый!
Ветхая старушка с посошком, в платке, повязанном низко, по самые брови, из тех, кто живет прошлым, ходит на кладбище и в родительскую неделю, и помимо нее, остановив выцветший взгляд на Игнате, спросила:
— Кого, милый, хоронют?
— Секретаря райкома, бабушка. Комелева, — ответил Игнат.
— Из начальства, видать. С ружей палили. — Старушка, повернувшись лицом к могиле, перекрестилась. — Прими, господи, душу раба твоего.
Просьба была произнесена скучным голосом, по старушечьей обязанности.
Об умерших говорят хорошо или молчат, но думают о них по-всякому.
Игнат шел от кладбища вместе с Павлом Мансуровым. Оба молчали.
Комелев любил народ, а в районе не много крепких колхозов. В МТС не могут обучить специалистов. Поломанные тракторы нередко по полгода простаивают около полей…
Просто любить — куда легче, чем доказать любовь.
В каждом из персонажей Владимир Тендряков стремится выписать определённый социальный тип, характерный для советского сельского общества того времени.
Игнат - честный производственник сталинской закалки, четко и прямо делающий свое дело. Однако ему не хватает образования, что он вполне осознаёт, однако компенсирует недостаток опытом, жизненной смекалкой и попытками самообучения.
Мансуров - молодой энергичный представитель партийной бюрократии, по существу не имеющий ни конкретной профессии, ни конкретной специальности, а потому осевший на средних уровнях управления.
Сложный характер Мансурова, в котором решительность соединяется с тщеславием, лепится Тендряковым в первых же сценах:
— Не Комелева — себя жалко. — Павел остановился, пружинисто повернулся и заговорил, приближаясь из угла комнаты шажок за шажком: — Я в судьбе Комелева свою судьбу вижу! Работал человек как вол, не знал покоя. Командировки, ночевки на столах, иссушающие мозг заседания, вечный страх за урожаи, за лесозаготовки, за выполнение поставок.
— Эге! Работа тебя пугать стала. Это, брат, стариковская немощь. Рановато в тридцать-то пять лет.
— Пугает не это! Готов на любую работу, пусть впятеро тяжелей комелевской! Но лишь бы толк видеть. Толк, Игнат! А у Комелева во всех его командировках, заседаниях, беспокойствах была какая-то бессмысленность. Ломил, тянул воз через силу, сгорел на работе, а для чего? Чем можно вспомнить его?.. «Любил», «был честным» — дежурные слова во время похорон. Освободи меня бог от таких похвал при жизни и после смерти. Каждый человек должен оставить, кроме детей и кучки земли на кладбище, что-то полезное. Дело, Игнат! Дело какое-то! А что доброго сделал Комелев? Чем его вспомнить? Неужели у меня впереди такая же бессмысленная жизнь? Вот что пугает!
— Ты сам себе хозяин. Делай свою жизнь не бессмысленной.
— Хозяин?.. Эх! Слово — кляп! Чуть что выйдет из нормы, затыкают им, как пробкой пивную бутылку; Сколько раз я пробовал быть себе хозяином, с семнадцати лет пытаю судьбу, ищу чего-то большого, хочу расправить плечи, а кидало все время из стороны в сторону. Ушел из глухой деревни, полтора года раскачивал канцелярские стулья молодым задом, верил, что найду, вырвусь. И вот новый институт. Впереди диплом инженера-геофизика, экспедиции, палатки средь дикой природы, диссертация в кабинетной тишине… Красиво! Учился, вгрызался в науку, часто хлебом да водопроводной водичкой питался. Хлоп — война! С третьего курса маршевой ротой с песней: «Шел, шел герой на разведку, боевой!..» По тылам не околачивался, до майора взлетел за четыре года. По строевой командира полка замещал. Что скрывать, мерещились мне будущие бои за мировую революцию, победы под командованием генерала Мансурова… Война кончилась, спросили: «Не кадровый офицер?» — «Нет». — «Пожалуйте в запас». Доучиваться в институте поздно, да и вкус к наукам пропал. Сел вот в райкоме на заведование пропагандой и агитацией. В другом месте я бы, может, смог быть хозяином своей жизни. А здесь сыплют инструкции, со всех сторон указывают, со всех сторон подталкивают: делай так-то, делай то-то, не иначе. Кто эти инструкции пишет? Кто указывает? Такие, как Комелев. Попробуй докажи им свою самостоятельность.
На смуглых скулах Павла проступил сухой кирпичный румянец, из-под приспущенных век диковато блуждали до густой синевы потемневшие глаза. Игнат сидел развалясь, сложив на заметно выступавшем животе свои громоздкие сильные руки, и следил за каждым движением Павла.
— Комелев был доволен своей судьбой, — продолжал с той же горячностью Павел. — Для него место районного секретаря — потолок. Я силы чувствую, расти хочется, а вот застыл, как гриб, прихваченный заморозками. Мой рост, мое движение не зависят от меня. Захотят — продвинут, не захотят — оставят киснуть на той же должности.
Наконец, в Саше выражается дух новой генерации советских людей, которые устремлены в будущее, хотят построить прекрасный мир, но пока ещё не знают, как это сделать, и как вообще правильно прожить эту жизнь.
Все они вместе с второстепенными персонажами живут не в безвоздушном пространстве, а в конкретной реальности Советского Союза второй половины 1940-х, первой половины 1950-х годов, со своими вызовами трудностями и проблемами. И им предстоит, так или иначе, решать эти проблемы. Здесь-то и всплывает на поверхность основной конфликт "Тугого узла".
Он вращается вокруг, казалось бы, обыденных производственных тем - скажем, надоев молока, ухода за племенным скотом или производства комбикормов. Но все то, что кажется сельской банальностью, руками Тендрякова превращается в фундамент для настоящего острого и драматического произведения.
К вопросу о советском карьеризме
Трудно не заметить, что "Тугой узел" написан всего через 2 года после смерти Иосифа Сталина. И будто бы есть некоторые параллели между смертью Степана Комелева и смертью вождя. Оба были у руля много лет; обоих любил народ; оба достигли больших хозяйственных успехов; после смерти обоих в зоне их юрисдикции начались серьезные общественные сдвиги вплоть до политической борьбы.
Ко всему прочему, Тендряков, сознательно или бессознательно, поднимает дискуссионный вопрос о бюрократическом перерождении. Может ли честный коммунист, заняв определённое положение в обществе (например ту или иную ступень в партийной иерархии), развратиться, разложиться и превратиться в беспринципного и эгоистического бюрократа, который за правильными словами о построении коммунистического общества маскирует заботу о собственной шкуре? А может он с самого начала был гнилым приспособленцем, примазавшимся к партии для того чтобы реализовывать сугубо индивидуалистические интересы? Какую позицию по отношению к этому занимает вышестоящая партийное руководство и способно ли оно разглядеть такого перерожденца (или изначального карьериста), а также предпринять соответствующие меры? А что если партия по каким-то причинам не замечает в своих рядах злонамеренную фигуру? Сможет ли в этом случае инициатива снизу помочь делу и отозвать негодного кандидата, чтобы силами советской демократии заменить его на опытного и по-настоящему коммунистического руководителя?
Вот как размышляет уже переродившийся (или вскрывший свое нутро) Мансуров:
Но в колхозе Борщагова ворочают миллионами. Скотные дворы у них давным-давно механизированы, давным-давно построены водонапорные башни, проведены водопроводы, все было в хозяйстве, не хватало только кормоцеха, и его построили. В коршуновских же колхозах часто проблема, как перекрыть крышу на телятнике.
Труд невелик — выбрать место, подвезти лес, закупить материалы, сообщить — кормоцех заложен. А дальше?.. Наверняка эти кормоцехи будут стоять недостроенными, наверняка в старых, дырявых фермах будут болеть зимой племенные коровы. Все б силы на ремонт этих ферм бросить да на постройку новых. Планы, расчеты, всю жизнь коршуновских колхозов могут запутать эти кормоцехи.
Возражать надо, драться за самостоятельность!
Драться?..
<...>
Возрази он, Павел Мансуров, против кормоцехов… Даже не возрази, а отнесись к ним равнодушно, при первой же неудаче ткнут пальцем: «Ты виноват! Благодаря бездеятельности, благодаря твоей косности! Несмотря на наши напоминания…» И уж никакими силами не убедишь в обратном.
Разверни строительство скотных дворов, силосных ям и башен, сделай все возможное, чтобы спасти зимой племенной скот — это не поставят в заслугу. Скотные дворы — вещь обычная, ими никого не удивишь. Кормоцехи же — новое, подхвати, и сразу станешь на виду, все заметят, какой ты деятельный. И уж если впереди начнутся неудачи (а они таки начнутся!), в области будут только удивляться: ах, как не везет Коршуновскому району… Району, не Мансурову! В области будут считать — секретарь райкома Мансуров сделал все, что мог, он даже проявил себя при этом инициативным, решительным, энергичным. Покажи себя — и ты, как жена Цезаря, останешься вне подозрений.
И ведь любому честному человеку так или иначе приходится искать баланс, искать правильную линию во взаимоотношениях между партией, народом и нуждой дела. Тендряков даже позволяет себе на последних страницах романа дать критическую ремарку в адрес вышестоящего партийного руководства, указав что и там могут быть карьеристы. А если они могут быть в обкомах, не могут ли они быть в самой верхушке коммунистической партии - ее центральном комитете и политбюро?
Потерянная экранизация
Роман Тендрякова оказался очень популярен у читателя, поэтому экранизация не заставила себя ждать. За постановку взялся молодой ещё тогда режиссер Михаил Швейцер, который в целом всю свою карьеру построил на экранизациях известных литературных произведений.
Швейцер в своей версии "Тугого узла" довольно сильно сгладил углы, и острота тендряковского конфликта значительно просела. Так, например, линия папки Мансурова, при помощи которой он старался бороться с косностью в управлении Коршуновским районом, вовсе исчезла, и с самого начала в Мансурове есть некоторая гнильца, червоточинка, позволяющая с первых сцен идентифицировать Павла, как не слишком приятного персонажа - таким образом, тема перерождения исчезает, ибо он был подонком сразу.
Формальным образом отработанные любовные треугольники, служащие у Тендрякова для добавления морального объема и создающие неоднозначные моральные ситуации, здесь трансформированы в обычные романтические линии. Ко всему прочему еще и позволяющие некоторым участникам (например, Саше Комелеву) остаться при полной нравственной чистоте, что само по себе противоречит концепции творчества Владимира Тендрякова.
Наконец, в фильме гораздо большую роль играют массы, которые оказываются как бы более сознательными, чем предлагает Тендряков, из чего получается успокаивающий вывод, будто инициатива снизу во всех случаях может победить перерожденца, и восторжествует советский строй. Хотя эмпирически мы видим, что история распорядилась иначе.
Но даже в столь сильно упрощённой трактовке для хрущёвской бюрократии образца 1956-57 годов фильм "Тугой узел" показался слишком острым. Картина попала в своего рода производственный ад, и Швейцер вынужден был переснимать и перекромсать свое детище. В итоге лента вышла только через несколько лет, почему-то в чёрно-белом варианте вместо цветного, под странным и даже абсурдным названием "Саша вступает в жизнь".
В оригинальном варианте (в цвете, с тем актёрским составом и теми сценами, с которыми он был задуман) фильм вышел аж в 2019-м году на канале Культура - т.е. даже во время Перестройки "Тугой узел" не вернулся к зрителю, когда к нему возвращались "Комиссар" Александра Аскольдова или "История Аси Клячиной" Андрея Кончаловского.
Так что, даже смягчая всё, что было в оригинале, Михаил Швейцар принял "смерть" за грехи Владимира Тендрякова.
_________________
Поддержите наши публикации своим лайком 👍 и подписывайтесь на канал. И обязательно делитесь своим мнением в комментариях! 💬 Впереди еще много интересных и актуальных материалов из мира кино и литературы!