— Тридцать тысяч, мам, это просто смешно, на эти деньги даже собаку приличную не прокормишь, а ты хочешь шиковать.
Сын, Андрей, небрежно бросил калькулятор на кухонный стол. Клавиши хрустнули, словно суставы старого артритника.
Я смотрела на свои руки, покрытые сеткой морщин, но все еще способные держать чертежный карандаш. Эти руки сорок лет проектировали мосты, а теперь, оказывается, не могут удержать собственный кошелек.
— Мы не говорим, что забираем всё, — вступила невестка, Света.
Она сидела напротив, прямая, как жердь, и пахла чем-то резким, химическим. То ли лаком для волос, то ли своим бесконечным раздражением.
— Мы просто перераспределяем бюджет для общей пользы.
— Перераспределяете, — повторила я, пробуя слово на вкус. Оно было сухим и невкусным, как черствый сухарь.
— Именно! — Андрей оживился, почувствовав слабину. — Смотри, квартиру твою мы сдаем, а тебя перевозим к нам, в комнату Никиты, он все равно в общаге.
Он начал загибать пальцы, перечисляя пункты своего гениального плана.
— Деньги с аренды и пенсию — на общий счет, мы будем покупать тебе продукты, лекарства, все строго по списку.
— А если я захочу конфет? — спросила я, глядя ему прямо в переносицу. — Не по списку?
Света закатила глаза так картинно, что мне захотелось ей поаплодировать за плохую игру.
— Галина Петровна, у вас возраст, сахар нужно контролировать. Какие конфеты? Мы заботимся о вашем здоровье лучше, чем вы сами.
В кухне стало душно, словно они выдохнули весь кислород, заменив его своей алчностью. Никакой форточкой этот тяжелый дух не выветрить.
— Я не поеду в комнату Никиты, — сказала я тихо, но твердо. — Там пахнет старыми кедами и безнадежностью, и я не отдам вам карточку.
Андрей резко встал, стул визгливо проскрежетал по паркету, оставив царапину. Мой паркет, мой стул, мой сын, который ведет себя как коллектор из микрозаймов.
— Мама, давай без сцен, мы уже договорились с риелтором, завтра придут фотографировать.
— Я не давала согласия.
— А тебя никто и не спрашивает! — рявкнул Андрей, и маска заботливого сына осыпалась дешевой штукатуркой. — Ты старая, ты забываешь выключать свет, ты покупаешь всякую ерунду!
— Я кроссворды разгадываю быстрее, чем ты таблицу умножения вспоминаешь, — парировала я.
— Это возрастные изменения, Андрюша, — Света сочувственно погладила мужа по плечу. — Она не понимает своей выгоды, это типичная ригидность мышления.
Они говорили обо мне в третьем лице, будто я уже превратилась в торшер или тумбочку. Удобную, но слегка устаревшую мебель, которую пора вынести на помойку.
— Мам, послушай, — Андрей наклонился ко мне, обдав запахом дорогого табака. — Мы хотим как лучше, у нас ипотека за студию для Лены, у нас кредит за машину.
Он сделал паузу, ожидая, что я проникнусь их финансовыми проблемами.
— А ты сидишь на трехкомнатных хоромах одна, это чистый эгоизм.
— Эгоизм — это жить в моем доме и считать мои дни, — отрезала я.
— Кому ты нужна старая? — выпалила Света, и голос у нее был визгливый, режущий уши. Мы единственные, кто будет за тобой ухаживать!
Фраза повисла в воздухе, тяжелая и липкая. Кому ты нужна старая.
Они смотрели на меня с торжеством победителей, уверенные, что загнали зверя в угол. Андрей — с брезгливой жалостью, Света — с откровенной злобой.
— Ухаживать, значит, — медленно произнесла я. — Ну-ну.
В прихожей задребезжал звонок, резкий и требовательный, совсем не такой, как обычно. Андрей дернулся от неожиданности.
— Кто это еще? Ты кого-то ждешь? Врача?
— Открывай, — кивнула я на дверь. — Это к вам, точнее, ко мне, но вам будет полезно послушать.
Сын недовольно поплелся в коридор. Слышно было, как щелкнул замок, как что-то пробасил мужской голос.
В кухню вошел Петр Ильич, мой сосед с нижнего этажа, а по совместительству — нотариус с тридцатилетним стажем. В потертом пиджаке, с кожаной папкой под мышкой, он выглядел как уютный старый шкаф.
— Добрый вечер, Галина Петровна, — он слегка поклонился, игнорируя ошарашенную Свету. — Андрей, Светлана, и вам здравствовать.
— А вы... зачем? — Света даже приподнялась. — Мы не вызывали...
— Я пригласила, — я указала Петру Ильичу на стул. — Садись, Петя, чай будешь? Или сразу к делу?
— К делу, Галина, времени мало, футбол скоро, — усмехнулся он, водружая папку на стол, прямо поверх калькулятора Андрея.
Андрей вернулся в кухню, бледный, как моль, он переводил взгляд с меня на папку.
— Мам, что происходит?
— Оптимизация, сынок, ты же сам хотел, чтобы активы работали.
Петр Ильич надел очки, неторопливо достал документ с гербовой печатью и разгладил его широкой ладонью. Бумага хрустнула громко, весомо, перекрыв шум машин за окном.
— Итак, — начал он официальным тоном. — Договор ренты с пожизненным содержанием.
— Какой ренты?! — взвизгнула Света. — Квартира наша! По наследству!
— Наследство — это когда человек умер, милочка, — Петр Ильич посмотрел на нее поверх очков. — А Галина Петровна, слава богу, живее всех живых.
Он постучал пальцем по документу.
— И имуществом своим вольна распоряжаться прямо сейчас.
— Ты... ты отдала квартиру чужим людям? — Андрей осел на табурет, губы у него дрожали. — Секте? Мошенникам? Мама, ты с ума сошла!
— Почему чужим? — удивилась я искренне. — Очень даже своим.
Петр Ильич продолжил чтение, чеканя каждое слово:
— ...Получатель ренты передает жилое помещение в собственность Плательщику ренты, который обязуется осуществлять пожизненное содержание... Плательщиком ренты является Полякова Варвара Андреевна.
Он сделал паузу, театральную, как хороший актер на сцене.
В кухне повисла тишина, такая плотная, что ее можно было резать ножом.
— Варя? — прошептал Андрей, не веря своим ушам. — Дочь?
— Именно, — подтвердил нотариус. — Твоя дочь, Андрюша, которую вы выгнали из дома два года назад, потому что она «не на того учиться пошла».
— Но ей же восемнадцать только... — пробормотала Света, хватая ртом воздух. — У нее денег нет!
— Теперь есть, — я улыбнулась, чувствуя невероятную легкость. — Я оформила на нее дарственную на дачу еще полгода назад.
Андрей схватился за голову.
— Она ее продала хорошим людям, соседям, — продолжила я. — Эти деньги и пойдут на мое содержание, а эта квартира теперь официально принадлежит ей.
— Ты продала дачу... — Андрей простонал это как раненый зверь. — Мою дачу...
— Твоего там были только старые лыжи на чердаке, — жестко сказала я. — Варя учится на ветеринара, как и мечтала, и живет в общежитии.
Я посмотрела на сына, пытаясь найти в его глазах хоть каплю раскаяния, но видела только подсчет убытков.
— И в отличие от вас, она звонит мне не первого числа месяца, когда пенсия приходит, а просто так. Спросить, как у меня давление.
— Это незаконно! Мы оспорим! — Света вскочила, опрокинув чашку. Коричневая лужа растеклась по скатерти, подбираясь к калькулятору. — Она обработала бабку!
— Попробуйте, — спокойно предложил Петр Ильич, закрывая папку. — Я лично заверял сделку, справки из диспансера свежие, от вчерашнего числа.
Он снял очки и посмотрел на них с профессиональной жалостью.
— Галина Петровна в здравом уме и твердой памяти, даже, я бы сказал, в железной.
Андрей смотрел на меня так, будто впервые увидел не функцию, не банкомат, а живого человека. Опасного человека.
— Мам, но мы же семья... — выдавил он. — Как ты могла? Внучке... через голову родного сына?
Я поднялась, ноги держали крепко, спина выпрямилась сама собой, годы словно отступили.
— Семья, Андрюша, это там, где не ждут смерти, чтобы поделить шкуру.
Я подошла к окну и открыла его настежь, впуская уличный шум и прохладу. Ветер моментально вымел удушливый запах Светиного лака и Андреевой алчности.
— А теперь, — сказала я, не оборачиваясь, — уходите. Мне нужно обсудить с моим юристом сорта чая.
— И конфеты, — добавил Петр Ильич.
— И конфеты, я купила себе коробку «Птичьего молока». Не по списку.
Сзади послышалась возня, злобный шепот Светы, шарканье ног, а потом хлопнула входная дверь.
Стало легко, невероятно легко, словно я сбросила мешок с камнями. Петр Ильич кряхтя поднялся и включил чайник.
— Ну ты даешь, Петровна, «моим юристом», скажешь тоже.
— А что? — я подмигнула ему. — Звучит солидно. Доставай конфеты, Петь, праздновать будем.
Я знала, что Варя приедет в выходные, мы будем пить чай, и она расскажет мне про своих кошек и собак. И никто, слышите, никто больше не будет смотреть на меня как на уходящую натуру.
Потому что я еще здесь, и я сама решаю, когда опускать занавес.