Запах жареных сырников стоял в кухне густой, сладковато‑масляный, вперемешку с паром от кипящего чайника. Вытяжка глухо гудела, стиральная машина в ванной стучала, будто кто‑то терпеливо бил кулаком в стену. Жена гладила платья на диване, складывала их ровными стопками в раскрытый чемодан и молчала.
— Слушай, — сказала она наконец, не поднимая глаз, — я тебе сейчас скажу, чтобы потом не было сюрпризов. Если перед нашим отдыхом твоя мать снова окажется в клинике, мы уедем с дочерью вдвоём. Понимаешь? Вдвоём.
У меня внутри всё оборвалось, защемило где‑то под рёбрами.
— Как ты можешь так говорить? — голос прозвучал глуше, чем я хотел. — Ей же плохо бывает, ты знаешь.
Она резко повернулась ко мне, утюг шипнул, брызнув паром.
— Я знаю, как ей бывает, — тихо сказала она. — Особенно за день до вылета. Особенно, когда чемоданы уже собраны и дочь в коридоре в плавках танцует от радости. Я всё это уже проходила.
Я хотел возразить, но перед глазами вспыхнули прошлые поездки, которые так и не состоялись. Каждый раз одинаково. Накануне — звонок. Материн всхлипывающий голос: «Сынок, мне плохо, голова кружится, сердце стучит как сумасшедшее, я, наверное, не доживу…» Потом клиника, запах хлорки и переваренных котлет в коридоре, её холодная рука в моей ладони и глаза, полные тихой обиды: «Ну как вы уедете, когда я тут одна, никому не нужная…»
Жена в те дни ходила по квартире, словно тень. Собранные чемоданы стояли у стены, как укор. Билеты сгорали. Дочь спрашивала, почему море каждый раз переносится «на потом». А я сидел у маминой кровати и убеждал себя, что поступаю правильно.
В этот раз всё было иначе. Путёвка заказана за много месяцев, дочь отметила на календаре каждый оставшийся день красным кружочком. Мы вроде бы даже радовались вместе. Я привёз матери фрукты, сел на кухне под знакомым запахом лука, прожаренного до сладости, и аккуратно рассказал, что уезжаем всего на две недели. Она вздохнула, но промолчала, только спросила, кто к ней будет заходить.
Когда жена произнесла свой ультиматум, я почувствовал, как будто меня поставили перед выбором, на который я не имею права.
Ночь я почти не спал. Слушал, как за стеной посапывает дочь, как в батареях перекатывается вода, а на кухне тикают часы, отмеряя время до отпуска и до неизбежного звонка.
Звонок раздался ранним утром, ещё до рассвета. Телефон завибрировал на тумбочке, и я уже знал, кто там. Голос матери был слабым, натянутым, как струна.
— Сыночек… мне совсем нехорошо… тут врач был, говорит, надо лечь. Я боюсь одна. Ты же не уедешь? Правда, не уедешь?
Через приоткрытую дверь я видел, как жена стояла у окна на кухне, в одной футболке, с кружкой в руках. Свет из окна делал её лицо бледным, почти прозрачным. На стуле рядом уже лежали аккуратно сложенные загранпаспорта, билеты, распечатанное подтверждение от гостиницы.
В тот момент я мог сказать матери правду: что поеду, что рядом есть соседи, что я всё устрою. Но слова застряли в горле. Я услышал свой голос со стороны:
— Мам, не волнуйся. Я никуда не поеду, сначала разберёмся с твоим состоянием.
Повисла тяжёлая пауза. За дверью хрустнула сухая корочка хлеба — жена откусила, не садясь. Я вышел на кухню с телефоном в руке.
— Опять? — спросила она спокойно, будто говорила о погоде.
Я кивнул. Рассказал про врача, про «совсем плохо», хотя и сам уже не верил до конца, что всё так страшно. В груди шевельнулось гадкое чувство, будто я подыгрываю старому, знакомому спектаклю.
— Я предупреждала, — сказала она. Поставила кружку в раковину, вода зашумела, смывая коричневые потёки чая. — Я с дочерью поеду.
— Как ты поедешь? — растерялся я. — Всё же на троих, там номер…
— Я разберусь, — перебила она. — Я больше не собираюсь отменять жизнь из‑за твоей вечной вины перед матерью.
Она говорила негромко, но каждое слово било по мне сильнее, чем крик. В прихожей уже пахло дорожной пылью: дочь вытащила чемодан, громко застегнула замок.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире сразу стало пусто. Тиканье часов стало оглушительным. На диване осталась неубранная стопка моих рубашек. На столе остывали недоеденные сырники, от которых теперь слегка подташнивало.
Я сидел на табурете, сжимая телефон. На экране мигало новое сообщение от матери: «Сынок, ты приедешь ко мне сегодня? Я очень жду».
Снаружи всё выглядело прилично: у нас накопления, хорошая школа у дочери, новые обои, в коридоре — блестящие чемоданы. Соседи завидовали: «Вот молодцы, всё успеваете, и маму не бросаете, и семьёй путешествуете». Они не знали, что за этими ровными фотографиями, где мы втроём улыбаемся на фоне моря, всегда стоит чья‑то несбывшаяся поездка, чьи‑то сгоревшие надежды.
Я взял ключи и вышел. В подъезде пахло мокрой тряпкой и пылью. Я ехал в клинику к матери, туда, где коридоры вымыты до стерильного блеска, но даже через этот блеск пробивается усталость и чужое отчаяние. В кармане звякнул телефон — жена прислала снимок: дочь стоит у огромного окна аэропорта, прижимаясь к чемодану, и машет кому‑то вдаль.
Мне хотелось порадоваться за них, но внутри было только тяжёлое, вязкое чувство, от которого ни хлорка, ни свежие обои не спасали. Я шёл по длинному, пахнущему лекарствами коридору и понимал, что предал не только жену, но и себя. Потому что сделал выбор, которого будто бы не делал, а просто привык так жить.