Роды в одиночку
Пять лет назад. Нижний Новгород. Октябрь.
Три часа ночи. Я просыпаюсь от резкой боли внизу живота.
Первая мысль: просто схватка Брекстона-Хикса. На курсах говорили, что это нормально перед родами. Тренировочные схватки. Я переворачиваюсь на другой бок, пытаюсь снова заснуть.
Через пятнадцать минут боль возвращается. Сильнее.
Я смотрю на часы. 3:29. Засекаю время. Следующая — в 3:44.
Пятнадцать минут. Потом двенадцать. Потом десять.
Я сажусь на кровати. Включаю ночник. Руки дрожат. Я считаю недели — тридцать седьмая. Вроде уже доношенная, но врачи говорили, что идеально — сорок. Рановато. Слишком рано.
Мила толкается внутри. Будто торопит: давай, мама, я готова.
Схватка накатывает снова. Я сгибаюсь пополам, пытаюсь дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Как учили.
Когда боль отступает, тянусь к телефону. Экран светит в темноте холодным белым светом. 4:10 утра.
Кому звонить?
В скорую? Да, нужно в скорую. Но пока они приедут... Я живу на окраине, в старой пятиэтажке без лифта. Пока скорая доедет, пока поднимутся... А если схватки участятся?
Я листаю контакты. Мама? Она далеко, в другом городе, у нее нет машины. Подруги? Здесь, в Нижнем, у меня нет подруг. Только знакомые по работе.
Взгляд падает на имя: Мирон.
Он мой начальник. Он не обязан. Он спит сейчас. Три часа ночи. Я не могу...
Новая схватка. Сильная. Я вскрикиваю и случайно нажимаю на вызов.
Гудок. Второй. Третий. Я уже хочу сбросить, но в трубке щелкает.
— Вера? — голос сонный, хриплый. — Что случилось?
— Мирон... — мой голос дрожит. — Прости, что разбудила. Я не знаю, кому еще...
— Что с тобой? Говори!
— Кажется, началось. Роды. Раньше срока. Я не знаю, что делать...
В трубке слышен шум. Он вскакивает с кровати, я слышу, как падает что-то на пол.
— Сиди там! Никуда не уходи! Дверь не закрывай! Я выезжаю.
— Мирон, скорая...
— Скорая будет дольше. Я рядом. Пятнадцать минут. Держись!
Он сбрасывает. Я сижу на кровати, обхватив живот руками, и считаю минуты.
Схватки накатывают одна за другой. Я дышу, как учили. Короткий вдох, длинный выдох. В интернете писали, что это помогает. Помогает. Немного.
В какой-то момент я сползаю на пол. Так легче. Сидеть на жестком неудобно, но кафель холодный, и это отвлекает от боли.
Воды еще целы. Хороший знак. Значит, время есть.
Я смотрю на дверь. Жду.
Слышу шаги на лестнице. Тяжелые, быстрые. Кто-то бежит вверх по ступенькам, перепрыгивая через две.
Удар в дверь:
— Вера! Открывай!
Я кое-как поднимаюсь, ковыляю к двери, отпираю замок.
На пороге Мирон. Взлохмаченный, в домашней футболке и джинсах, накинутых наспех. За его спиной — рассветное небо начинает сереть.
— Боже, Вер, — выдыхает он. — Ты как?
— Нормально, — шепчу я. — Еще нормально.
Он подхватывает меня под руку.
— Сумка где? Собранная?
— В шкафу.
Он находит сумку (я собрала ее еще месяц назад, на всякий случай), закидывает на плечо. Второй рукой обнимает меня за талию.
— Идем. Сможешь спуститься?
— Смогу.
Мы выходим. Лестница кажется бесконечной. Каждая ступенька отдается болью в пояснице. Мирон поддерживает, что-то говорит, но я не слышу — только боль и стук собственного сердца.
Машина стоит у подъезда, мотор работает (он даже не заглушил). Мирон усаживает меня на переднее сиденье, пристегивает ремень, сам садится за руль.
— Держись, — говорит он.
Мы летим.
Город спит. Редкие машины, пустые перекрестки, зеленые волны светофоров. Мирон ведет быстро, но аккуратно — обходит ямы, не превышает слишком сильно, но каждую секунду выжимает из машины максимум.
Я смотрю на его профиль. Челюсть сжата, руки на руле напряжены. Он смотрит только на дорогу.
— Ты как? — спрашивает, не поворачивая головы.
— Нормально, — вру я. Потому что боль уже накрывает волнами, и нормально — это совсем не то слово.
— Я здесь, — говорит он. — Я рядом. Всё будет хорошо.
И я верю.
Приемный покой. Яркий свет, пахнет лекарствами и хлоркой. Меня пересаживают на каталку, задают вопросы:
— Фамилия? Возраст? Срок? Давление? Аллергия?
Я отвечаю механически, потому что между вопросами — схватки. Они уже почти непрерывные.
— Кто с вами? — спрашивает медсестра, заполняя бумаги.
— Я, — раздается голос Мирона. Он стоит в дверях.
— Муж?
— Друг.
Медсестра смотрит с сомнением. Потом машет рукой:
— Ладно, оформляйте тогда. В родблок его пустят, если роженица согласна.
Я киваю. Да, пустят. Пожалуйста, только пусть он будет рядом.
Меня увозят. Коридор, лифт, еще коридор. Потолок плывет надо мной, лампы слепят глаза.
Родблок. Операционная. Или просто палата? Я не разбираю. Вокруг люди в зеленом, суетятся, готовят инструменты.
— Дышите глубже! — командует акушерка. — Не тужитесь раньше времени!
Я дышу. Пытаюсь. Но боль захлестывает с головой.
— Мила, — шепчу я. — Мила, давай, малышка. Мы вместе.
Часы тянутся бесконечно. Я теряю счет времени. Схватки, промежутки, снова схватки. Иногда я открываю глаза и вижу лица врачей. Иногда проваливаюсь в темноту.
В какой-то момент дверь открывается. В проеме — Мирон. Он в стерильном халате, шапочке, бахилах. Вид у него растерянный и решительный одновременно.
— Пустили, — говорит он. — Сказали, можно, если ты не против.
Я не могу ответить — новая схватка скручивает тело. Только киваю.
Он подходит. Садится на стул рядом с каталкой. Берет мою руку. Его ладонь большая, теплая, чуть влажная от волнения.
— Сжимай, — говорит он. — Если больно — сжимай мою руку.
Я сжимаю. Так, что кости хрустят. Но он не отнимает.
— Ты сильная, — говорит он. — Самая сильная женщина, которую я знаю. Ты справишься. Мила справится. Я здесь. Я никуда не уйду.
Я смотрю на него сквозь пелену боли и вижу, что у него на глазах слезы. Он плачет. Мой начальник, серьезный, закрытый, суровый Мирон — плачет, глядя на меня в родблоке.
— Только не уходи, — шепчу я.
— Ни за что.
Последняя схватка. Потуга. Крик.
И вдруг — другой крик. Тоненький, звонкий, требовательный.
— Девочка! — говорит врач. — Здоровая девочка!
Мне кладут на грудь крошечный теплый комочек. Мила. Моя Мила. Она морщит носик, открывает глаза и смотрит на меня. Серые глаза. Как у Кости.
Но это не важно. Это моя дочь.
Я плачу. В который раз за эту ночь. Но теперь от счастья.
Мирон стоит рядом. Он держит меня за руку и смотрит на Милу.
— Красивая, — говорит он хрипло. — Совсем как ты.
Он наклоняется и целует меня в лоб. Осторожно, невесомо.
— Спасибо, Вера.
— За что?
— За то, что позвонила.
Три дня в роддоме пролетают как один.
Мирон приезжает каждый день. Утром, перед работой, и вечером, после. Привозит еду — легкую, полезную, для кормящих. Откуда он знает, что можно, а что нельзя? Наверное, в интернете прочитал.
Привозит цветы. Много цветов. Палата превращается в оранжерею.
— Ты с ума сошел, — говорю я, когда он вносит очередной букет. — Здесь уже негде ставить.
— Придется потесниться, — улыбается он. — Цветы — это важно.
Медсестры шепчутся: «Какой заботливый муж». Я не поправляю. Пусть думают что хотят.
В день выписки Мирон встречает меня у входа. В руках — огромный букет белых роз. Рядом — детское автокресло, новенькое, в упаковке.
— Это тебе, — говорит он, протягивая цветы. — И Миле.
— Мирон, это слишком.
— Ничего не слишком для таких красивых девушек.
Он помогает мне сесть в машину, устанавливает кресло, осторожно передает Милу. Она спит, завернутая в белое одеяльце.
Мы едем. Я смотрю в окно и только через полчаса понимаю: это не дорога к моей квартире.
— Куда мы едем? — спрашиваю.
— Ко мне, — отвечает он спокойно.
— Что?
— Вера, твоя квартира — старая пятиэтажка без лифта. Холодная, с плохими батареями, на окраине. У меня дом, теплый пол, отдельная комната для Милы. Поживете пока. А там видно будет.
— Мирон, я не могу...
— Можешь. И будешь. Не спорь.
Я молчу. Потому что если заговорю — разревусь. От усталости, от гормонов, от этой неожиданной доброты.
Его дом — отдельный особняк в коттеджном поселке за городом. Большой, светлый, с панорамными окнами. Внутри — стильный минимализм: много дерева, стекла, живых растений.
— Проходи, — говорит он. — Вот гостиная. Кухня. Моя комната на втором этаже. А это — ваша.
Он открывает дверь. Я замираю.
Комната для Милы. Не просто комната — сказка. Бежевые стены, белая кроватка с балдахином, комод, пеленальный столик. На полочках — игрушки. Плюшевые зайцы, мишки, погремушки. На окнах — нежные шторы с облаками.
— Ты когда успел? — шепчу я.
— Пока ты была в роддоме. Три дня — достаточный срок, чтобы обустроить детскую.
Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза.
— Зачем ты это делаешь?
Он пожимает плечами.
— Затем, что могу. Затем, что ты не должна быть одна. Затем, что... — он запинается. — Затем, что я хочу.
Он берет Милу из моих рук, осторожно, как самую дорогую вещь в мире, и кладет в кроватку. Она чмокает губками во сне.
— Спи, маленькая, — шепчет он.
Я стою в дверях и смотрю на них. На этого огромного мужчину и крошечную девочку в кроватке. И чувствую, как внутри что-то оттаивает.
То, что было заморожено пять месяцев назад, в тот день, когда я открыла дверь в кабинет Кости.
*Конец 6-й главы.*
Пять лет спустя
Настоящее время. Москва, февраль.
— Мама! Мама, смотри!
Митя вбегает в спальню сломя голову. Ему четыре с половиной, и он уверен, что весь мир должен вращаться вокруг него. В принципе, он недалек от истины.
Я открываю глаза. Часы показывают семь утра. Воскресенье. Единственный день, когда можно поспать подольше.
— Митя, еще рано, — мычу я.
— Не рано! Там папа приехал! Он нам подарки привез!
Я сажусь на кровати. Мирон уезжал в командировку в Питер на три дня. Вернулся, значит.
— Где папа?
— На кухне! Он блины печет!
Я улыбаюсь. Блины — это фирменное блюдо Мирона. Тонкие, кружевные, с маслом. Он печет их только по особым случаям или когда соскучился.
Я накидываю халат и иду на кухню.
Мирон стоит у плиты в домашней футболке и джинсах. За три года брака я привыкла к этому зрелищу, но каждый раз сердце делает кульбит. Он такой... домашний. Настоящий.
— Привет, — говорит он, оборачиваясь. — Я соскучился.
— Я тоже.
Он подходит, обнимает, целует. Долго, нежно, так, что подкашиваются колени.
— Мам, пап, ну вы чего! — возмущается Митя, вбегая обратно. — Блины горят!
Мирон смеется и возвращается к плите.
— Ну что, герои, какие планы на воскресенье?
— В парк! — кричит Митя. — Там горки ледяные!
— В парк так в парк, — соглашается Мирон. — Только сначала завтрак.
Мы сидим за большим столом. Мирон разливает чай, Митя намазывает блины сгущенкой (потом отмывать всю кухню, но это традиция). Я смотрю на них и думаю: вот оно, счастье.
Простое. Тихое. Настоящее.
Московская квартира, большая, светлая, с видом на парк. Мы купили ее два года назад, когда бизнес пошел в гору. Архитектурное бюро «Мирон и Вера» (название придумал Митя) стало одним из лучших в городе. Я больше не фрилансер — я партнер. Мы строим дома, в которых живут люди.
Мирон удочерил Митю, когда мальчику был год. Официально, через суд, с моим согласием. В свидетельстве о рождении в графе «отец» теперь стоит его имя.
Митя не знает другой правды. Для него папа — это Мирон. Тот, кто учит его забивать гвозди, катает на плечах и печет блины по воскресеньям.
— Мам, а когда мы поедем в твой старый город? — спрашивает Митя с набитым ртом.
Я замираю.
— В какой старый город?
— Ну, где ты раньше жила. Ты говорила, там есть большой парк с аттракционами.
Я смотрю на Мирона. Он тоже замирает.
— Кто тебе сказал про аттракционы?
— Бабушка звонила, говорила, что там классно. И что мы могли бы съездить все вместе.
Моя мама. Она иногда не подумает, прежде чем ляпнуть.
— Может быть, когда-нибудь, — говорю я уклончиво.
— А когда? — Митя не отстает.
— Митей, доедай быстрее, а то в парк не успеем, — вмешивается Мирон. — Там горки до шести работают.
Тема закрыта. Митя хватает последний блин и бежит одеваться.
Мы остаемся вдвоем.
Мирон смотрит на меня внимательно.
— Ты как?
— Нормально.
— Вера. Я тебя знаю. Ты замерла, когда он спросил.
— Всё в порядке, Мирон. Правда.
Он не верит, но не давит. Просто подходит, обнимает со спины, целует в макушку.
— Если захочешь поговорить — я рядом.
Я киваю. Прижимаюсь к нему спиной.
Пять лет. Пять лет я не была в том городе. Не видела тех людей. Не открывала те двери.
Иногда мне кажется, что той жизни вообще не было. Что Костя и Алина — просто персонажи страшной сказки, которую я когда-то придумала.
Но потом я смотрю на Митю. На его русые волосы. На ямочку на подбородке, которая появляется, когда он улыбается. И понимаю: было. Всё было.
Просто теперь есть другое.
Через неделю мне звонят.
— Вера? Вера Соболева? — голос в трубке незнакомый.
— Да, это я.
— Меня зовут Ирина Петровна, я представитель мэрии вашего родного города. Мы проводим конкурс на лучший архитектурный проект реконструкции центральной площади. Ваше бюро рекомендовали как одно из самых сильных в регионе. Вы не хотели бы поучаствовать?
Я молчу. Родной город. Центральная площадь. Та самая, где мы с Костей целовались под фонарем.
— Вера? Вы слушаете?
— Да, простите. Задумалась. Расскажите подробнее.
Она рассказывает. Условия, сроки, бюджет. Проект серьезный, престижный, денежный. Если выиграть — это выход на новый уровень.
— Мы ждем вашу заявку до конца месяца, — говорит Ирина Петровна. — И, если будет удобно, хотим пригласить вас лично для презентации. Лучше видеть автора вживую.
— Я подумаю, — отвечаю я. — Спасибо за предложение.
Вечером я рассказываю Мирону.
— Поезжай, — говорит он.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Это хороший шанс. Ты давно хотела расшириться.
— Мирон, там...
— Знаю. И что? Ты боишься призраков?
Я смотрю на него. Он прав. Пять лет я пряталась. Бежала от прошлого, как от чумы. Но прошлое не исчезнет, если его не замечать. Оно просто ждет своего часа.
— А если я встречу их?
— Встретишь. И что? Ты уже не та Вера, которую они предали. Ты — Вера, у которой есть я, сын, бизнес, будущее. У них нет над тобой власти.
— Откуда ты такой умный взялся?
— Книжки читаю, — улыбается он. — Поезжай. Я с Митей побуду. Или с нами поедем, если захочешь. Моральная поддержка.
Я думаю.
— Нет, вы пока не надо. Сначала я сама. Разведаю обстановку. Если всё нормально — потом приедете.
— Договорились.
14 февраля. Мой день рождения.
Мне тридцать три. Мирон дарит серьги с изумрудами (мой любимый камень). Митя — рисунок, на котором изображена наша семья: мама, папа, он и огромная собака (собаки у нас нет, но Митя мечтает).
А через три дня я лечу в родной город.
Самолет набирает высоту. Я смотрю в иллюминатор на облака и вспоминаю другой полет. Пять лет назад. Сбежавшая женщина с разбитым сердцем и тайной в животе.
Сейчас я возвращаюсь другая.
В аэропорту меня встречает водитель от мэрии. Сажусь в черную машину и еду в гостиницу.
Город изменился. Стал красивее, чище. Появились новые здания, отремонтированные фасады. Но сердце все равно сжимается, когда мы проезжаем мимо знакомых мест.
Вот универ, где мы учились. Вот кафе, где Костя сделал мне предложение. Вот поворот на улицу, где мы жили.
Я отворачиваюсь к окну и считаю про себя: раз, два, три, четыре, пять...
Вечером деловой ужин в ресторане «Астория».
Тот самый. Где я забронировала столик в свой последний день здесь.
Я надеваю темно-синее платье, делаю макияж, укладываю волосы. Смотрю на себя в зеркало и вижу уверенную женщину. Ту, у которой всё получилось.
Выхожу из номера.
Лифт спускается на первый этаж. Двери открываются. Я делаю шаг в холл.
И замираю.
У стойки регистрации стоит ОН.
Костя.
Он постарел. Волосы тронуты сединой на висках, лицо осунулось, под глазами тени. Но это он. Тот самый человек, который разбил мне сердце пять лет назад.
Он поворачивается, и наши взгляды встречаются.
Мир замирает.
продолжение следует...