– Мама, ну ты же понимаешь, что тебе одной в трешке тяжело, да и коммуналка растет с каждым месяцем, а мы просто хотим как лучше, – голос дочери звучал мягко, обволакивающе, но в глазах ее стоял тот самый холодный блеск, который Нина Петровна замечала каждый раз, когда речь заходила о деньгах. – Там воздух свежий, сосны, медицинский уход круглосуточный. Это ведь не дом престарелых в советском понимании, это пансионат. Санаторий!
Нина Петровна опустила глаза в тарелку с холодцом. Дрожащая вилка звякнула о фарфор. Она готовила этот стол два дня. Пенсия пришла третьего числа, и она, отложив лишь на лекарства, потратила почти все на продукты. Купила говядину на кости для холодца, потому что Витенька, сын, его с детства любил. Нашла на рынке ту самую квашеную капусту с клюквой, которую обожала Света. Испекла пирог с рыбой, хотя спина ныла так, что приходилось каждые полчаса ложиться на диван, чтобы позвоночник перестал гореть огнем. А они, значит, про пансионат.
За столом сидели самые родные люди. Сын Виктор, располневший, с ранней лысиной, лениво ковырял вилкой салат. Его жена, Леночка, демонстративно пила только воду, всем своим видом показывая, что еда слишком жирная. И дочь Светлана, ухоженная, в новом костюме, цену которого Нина Петровна боялась даже представить. Сама хозяйка дома сидела в старенькой, еще двадцать лет назад купленной блузке. Ткань на локтях истончилась, но Нина Петровна аккуратно заштопала ее, надеясь, что никто не заметит.
– Пансионат, значит... – тихо повторила она, не поднимая глаз. – И на какие же средства, позвольте спросить? У меня пенсия – девятнадцать тысяч. На частный пансионат, где сосны, этого не хватит.
Виктор переглянулся с сестрой. Этот быстрый, заговорщицкий взгляд не укрылся от матери. Так они переглядывались в детстве, когда разбили любимую вазу и решали, на кого свалить вину – на кота или на сквозняк.
– Так мы об этом и хотели поговорить, мам, – вступил в разговор сын, откладывая вилку. – Квартира-то у тебя огромная. Центр города, сталинка, потолки высокие. Она стоит миллионы. Если ее продать... ну, или сдать, а лучше продать, чтобы сразу сумму иметь, то этих денег хватит тебе на долгие годы в «Серебряном веке». Мы узнавали, там месяц стоит около шестидесяти тысяч. Зато питание пятиразовое, досуг, сверстники. Тебе же скучно одной. А мы работаем, внуки выросли, у них свои дела. Кто тебе стакан воды подаст, если, не дай Бог, прихватит?
Нина Петровна медленно подняла голову и обвела взглядом комнату. Обои в цветочек, которые они клеили с покойным мужем тридцать лет назад. Люстра с хрустальными висюльками, каждую из которых она мыла с нашатырным спиртом перед Новым годом. Старый сервант, где за стеклом стояли фотографии детей. Вот Витя в первом классе, без переднего зуба. Вот Света на выпускном, в платье, ради которого Нина Петровна полгода мыла полы в подъездах по вечерам, потому что зарплаты инженера не хватало.
Она помнила каждую трещинку на паркете. Помнила, как отказывала себе в новой зимней обуви пять сезонов подряд, ходила в клееных сапогах, чтобы оплатить репетиторов для Светы, когда та поступала в институт. Помнила, как не поехала в санаторий, когда врач настоятельно рекомендовал подлечить сердце, потому что Вите нужна была машина. «Мам, ну мне для работы надо, я так быстрее на ноги встану», – говорил он тогда. Она сняла все накопления, «гробовые», и отдала. На ноги он встал, машину разбил через год, а деньги так и не вернул, да она и не просила.
– Скучно, говорите? – переспросила она, чувствуя, как в груди начинает нарастать тяжелый, липкий ком обиды. – А я не скучаю. Я читаю. Телевизор смотрю. С Зинаидой из соседнего подъезда гуляем. Мне дома хорошо.
– Мама, это эгоизм! – вдруг резко сказала Света, и маска мягкости сползла с ее лица. – Ты занимаешь трехкомнатную квартиру одна! А у Вити ипотека, они с Леной в двушке ютятся с сыном-студентом. У меня тоже кредиты. Мы думали, ты нам поможешь, а ты вцепилась в эти метры. Мы же предлагаем идеальный вариант: ты живешь в комфорте, под присмотром врачей, тебя кормят, развлекают. А деньги с квартиры помогут нам закрыть долги. Мы же твои дети! Ты всю жизнь говорила, что живешь ради нас.
Слова ударили наотмашь. «Живешь ради нас». Да, говорила. И жила. В этом и была ее главная ошибка. Она растворилась в них, забыв, что она – отдельный человек. Она не покупала себе духов, не ходила в театры, экономила на стоматологе, жуя одной стороной, лишь бы у деток было «все как у людей». И вот теперь эти «детки», которым уже за сорок, сидят за ее столом, едят ее холодец и делят ее квартиру, пока она еще жива.
– То есть, вы хотите продать мою квартиру, отправить меня в богадельню, а деньги поделить? – уточнила Нина Петровна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Не в богадельню, а в пансионат! – поморщилась невестка Лена. – Нина Петровна, вы все драматизируете. Сейчас все цивилизованные люди так делают. На Западе это норма. Дети не должны быть сиделками, у них своя жизнь. А старикам лучше среди своих.
– На Западе, Леночка, у пенсионеров пенсии такие, что они сами могут оплатить себе любой пансионат, не лишаясь жилья, – парировала Нина Петровна. – А вы предлагаете мне стать бомжом. Ведь если квартиру продать, у меня не останется ничего. А если деньги кончатся? Или инфляция? Или этот ваш «Серебряный век» закроется? Куда я пойду? К вам? На коврик в прихожей?
Повисла тишина. Тяжелая, гнетущая. Было слышно, как тикают старые часы на стене.
– Мам, ну зачем ты так, – буркнул Витя, не глядя на мать. – Мы же не звери. Если что, заберем тебя. Но просто сейчас реально тяжело. Ты же не пользуешься двумя комнатами, они стоят закрытые. Пыль только копится.
– Спасибо за заботу о пыли, сынок. Я пока справляюсь с тряпкой.
Ужин был безнадежно испорчен. Дети быстро засобирались, сославшись на дела. Света, уходя, бросила на тумбочку глянцевый буклет.
– Ты почитай, мам. Посмотри картинки. Там правда хорошо. Мы в следующие выходные заедем, обсудим конкретнее. Время не ждет, цены на недвижимость могут упасть.
Когда дверь за ними захлопнулась, Нина Петровна медленно сползла по стене на банкетку в прихожей. Ноги не держали. Она сидела в полумраке коридора, сжимая в руках тот самый буклет, и слезы, горячие, злые, катились по морщинистым щекам. Ей было шестьдесят восемь лет. Она была здорова, насколько можно быть здоровой в этом возрасте. Она сама ходила в магазин, готовила, убирала. Да, иногда скакало давление, ныли суставы, но она была полностью дееспособна.
Она вспомнила, как три года назад, когда умер отец, они так же сидели на кухне. Тогда Витя попросил отцовскую машину. «Мать, ну зачем тебе "Волга"? Ты же не водишь. Давай продадим, мне деньги нужны в бизнес вложить». Она отдала. Бизнес прогорел через полгода. Потом Света попросила дачу. «Мам, тебе тяжело там копаться, давай мы будем ездить, ухаживать, а документы на меня перепишем, чтобы проще с налогами было». Переписала. Теперь на даче высокий забор, и Света бывает там с друзьями, жарят шашлыки, а Нину Петровну не зовут – «там молодежь, мам, тебе шумно будет».
Она отдала им все. Осталась только эта квартира. Ее крепость. Последний оплот независимости.
Ночь прошла без сна. Нина Петровна пила корвалол, ходила из угла в угол, перебирала вещи. Утром она решительно оделась, достала из шкатулки спрятанные «на черный день» деньги и пошла не в магазин, а в юридическую консультацию, вывеску которой видела на соседней улице.
Молодой юрист, парень в очках, внимательно выслушал ее сбивчивый рассказ.
– Ситуация классическая, к сожалению, – вздохнул он, вертя в руках ручку. – Смотрите, Нина Петровна. Если вы продадите квартиру, деньги окажутся на руках. Скорее всего, дети попросят перевести их на свои счета или просто заберут наличные, обещая оплачивать пансионат. Юридически, как только вы отдали деньги, вы потеряли над ними контроль. Договор с пансионатом, скорее всего, будут заключать они, как плательщики. Если через год они перестанут платить – вас просто выставят на улицу.
– И что же мне делать? – Нина Петровна сжала ручки старой сумки так, что побелели костяшки.
– Ничего не подписывать. Никаких дарственных, никаких договоров купли-продажи. Пока вы собственник – вы хозяйка положения. Хотят помочь? Пусть помогают деньгами, продуктами, вниманием. А жилищный вопрос их испортил, как писал Булгаков. Если будут давить, скажите, что заключите договор ренты с посторонним человеком. Это их быстро отрезвит.
Домой она возвращалась медленно. В парке пахло прелой листвой и сыростью. На лавочке сидела ее соседка Зинаида Ивановна, кормила голубей.
– Петровна! – окликнула она. – Ты чего такая смурная? Случилось чего?
Нина Петровна присела рядом. Сил держать все в себе не было, и она рассказала. Все, без утайки. И про пансионат, и про долги детей, и про свою обиду.
Зинаида слушала молча, поджав губы.
– Дура ты, Нинка, – сказала она наконец беззлобно. – Уж прости, но дура. Ты их сама такими вырастила. В клювике все носила, последний кусок изо рта вынимала. Вот они и привыкли, что ты – это ресурс. А ресурс выработался – в утиль его.
– Так я же любила... – растерянно прошептала Нина Петровна.
– Любить – это не значит баловать и собой жертвовать до полного самоуничтожения. Любовь должна быть требовательной. А теперь слушай меня. Ты здоровая баба еще. Руки-ноги целы, голова варит. Тебе жить да жить. Не смей отдавать квартиру. Они тебя сожрут и не подавятся.
Всю неделю дети не звонили. Нина Петровна тоже молчала. Она провела ревизию в шкафах. Вытащила новые комплекты постельного белья, которые берегла «для гостей», и постелила себе. Достала красивый сервиз, из которого пили только по праздникам, и стала пить из него утренний чай. Купила себе, наконец, хороший увлажняющий крем, на который раньше жалела денег.
В субботу они приехали. Оба. Видимо, решили брать крепость штурмом. Света была с папкой документов, Витя – с пакетом дешевых пряников.
– Ну что, мам, ты подумала? – с порога начала дочь, даже не разуваясь. – Мы вот уже договор предварительный посмотрели. Там место освобождается на следующей неделе, надо срочно бронировать. Риелтор уже готов прийти квартиру оценить.
Они прошли на кухню, по-хозяйски отодвинули стулья. Нина Петровна стояла у плиты, заваривая свежий чай. Она была спокойна. Странное, ледяное спокойствие охватило ее еще в кабинете юриста.
– Чаю будете? – спросила она.
– Мам, какой чай! У нас времени в обрез, – Витя нервно постукивал пальцами по столу. – Давай документы на квартиру, паспорта, все бумаги. Надо процесс запускать.
Нина Петровна выключила газ. Повернулась к детям. Взгляд ее был твердым.
– Никакого процесса не будет, – отчетливо произнесла она. – Я никуда не поеду. Квартира продаваться не будет.
Света замерла с открытой папкой.
– В смысле? Мам, мы же договорились! Тебе там будет лучше!
– Кому лучше? Мне? Или вам? – Нина Петровна села напротив, прямо глядя в глаза дочери. – Я изучила этот вопрос. Вы хотите лишить меня единственного жилья, чтобы закрыть свои кредиты. А меня сдать в казенный дом за мои же деньги.
– Это не казенный дом! – взвизгнула Света. – Ты неблагодарная! Мы о тебе заботимся!
– Забота, Света, это когда маме звонят просто так, спросить, как здоровье, а не когда нужны деньги. Забота – это когда привозят фрукты, а не вывозят мебель. Я все решила. Я остаюсь здесь. Это мой дом. Я его заработала. Я в нем умру, когда придет время. Но не сейчас и не по вашей указке.
– Да ты эгоистка старая! – не выдержал Витя, вскакивая. Лицо его покраснело. – Мы в долгах как в шелках, а она тут в трешке шикует! Да мы тебя судом признаем недееспособной!
– Попробуй, – тихо сказала Нина Петровна. – У меня справка есть, я специально на днях у психиатра была, освидетельствование прошла. Что я в здравом уме и твердой памяти. И юрист у меня есть. А еще я завещание переписать могу. На фонд защиты кошек. Или на Зинаиду из соседнего подъезда. Она мне, похоже, роднее, чем вы.
Дети замолчали. Угроза потери наследства подействовала на них куда сильнее, чем мольбы о совести.
– Ты не посмеешь, – прошипела Света.
– Посмею. Если вы еще раз заикнетесь о продаже квартиры или пансионате – завтра же иду к нотариусу. И вообще. Я с сегодняшнего дня меняю правила. Хватит с меня экономии. Я хочу пожить для себя.
– Для себя? – усмехнулась невестка, которая до этого молчала в коридоре. – И на что же?
– На свою пенсию. И, возможно, пущу квартирантку в одну комнату. Студентку какую-нибудь, тихую. И прибавка к пенсии, и веселее, и стакан воды подаст, раз уж родные дети воды пожалели.
– Ты нас позоришь! Квартирантку! – возмутилась Света.
– А вы меня не позорите? Предлагая матери доживать век в приюте при живых детях? Уходите.
– Что? – не понял Витя.
– Уходите, говорю. Пряники свои заберите, я такое не ем, у меня от них изжога. И приходите только тогда, когда вспомните, что я ваша мать, а не мешок с деньгами.
Она встала и открыла входную дверь. Дети выходили растерянные, злые, бормоча проклятия. Света крикнула напоследок:
– Ты еще приползешь к нам, когда сляжешь! Мы к тебе не приедем!
– Не приедете – найму сиделку. За квартиру, – спокойно ответила Нина Петровна и закрыла дверь на два оборота.
В квартире стало тихо. Но это была не та гнетущая тишина одиночества, которой она боялась раньше. Это была тишина свободы. Нина Петровна прошла в комнату, подошла к зеркалу. Из отражения на нее смотрела пожилая, уставшая, но все еще красивая женщина.
– Ну что, Нина, – сказала она своему отражению. – Познакомимся заново?
На следующий день она пошла в парикмахерскую и сделала стрижку, о которой давно мечтала, но боялась, что «не по возрасту». Потом зашла в кафе и заказала пирожное и кофе. Дорого, непривычно, но невероятно вкусно. Она смотрела на людей за окном и впервые за много лет чувствовала вкус жизни.
Прошло два месяца. Дети не звонили, выдерживали характер, надеясь, что мать сломается, заскучает, испугается одиночества. Но Нина Петровна не ломалась. Она сдала маленькую комнату скромной девочке-аспирантке из консерватории. Теперь по вечерам в квартире звучала тихая музыка – девушка репетировала на скрипке, и эти звуки наполняли дом уютом. Аня, так звали квартирантку, оказалась чудесной: вежливой, аккуратной. Они часто пили чай по вечерам, и Нина Петровна с удовольствием слушала рассказы о музыке, о современной молодежи, о книгах.
Появились «лишние» деньги. Нина Петровна записалась в бассейн в группу «Здоровье». Там она познакомилась с такими же женщинами, которые решили не ставить на себе крест. Они ходили в театры, гуляли в парках, обсуждали рецепты и новые сериалы.
Однажды вечером раздался звонок. На экране высветилось «Сынок». Нина Петровна выждала пару гудков, прежде чем ответить.
– Алло.
– Мам, привет, – голос Вити был виноватым, тихим. – Как ты там?
– Спасибо, хорошо, Витя. В бассейн собираюсь. Что-то случилось?
– Да нет... Просто... Лена тут пирог испекла. Хотели заехать, проведать. Внук соскучился. Можно?
Нина Петровна улыбнулась. Она знала, что никакой пирог Лена не пекла, скорее всего, купили в кулинарии. И внук, которому двадцать лет, вряд ли вспоминал о бабушке, пока ему не напомнили родители. Но первый шаг был сделан. Они поняли, что диктовать условия больше не получится.
– Заезжайте, – сказала она спокойно. – Только ненадолго, у меня в семь часов театр.
– Театр? – удивился сын. – Ты в театр ходишь?
– Хожу, Витя. Я теперь много куда хожу. Жизнь, оказывается, после шестидесяти только начинается.
Они приехали через час. Притихшие, вежливые. Света тоже приехала, привезла букет хризантем. Смотрели на мать с опаской и удивлением – новая стрижка, маникюр, блеск в глазах делали ее совсем другой. Не той удобной, безотказной мамой-жертвой, а личностью.
Разговор не клеился, но напряжения уже не было. Они пили чай (Аня деликатно ушла в свою комнату), говорили о погоде, о политике. О квартире и пансионате никто не заикался.
Когда они уходили, Света задержалась в дверях.
– Мам, ты прости нас. Мы правда... запутались. Долги эти, нервы.
– Бог простит, Света. Главное, чтобы вы сами поняли: родителей любить надо, пока они живы, а не наследство делить.
– Мы поняли. Правда. Тебе... тебе идет стрижка.
– Спасибо. Иди, Света, не мерзни.
Закрыв дверь, Нина Петровна вздохнула с облегчением. Она знала, что полностью доверие уже не вернуть. Трещина осталась. Но теперь они будут считаться с ней. Уважать ее границы. А любовь... любовь она теперь будет дарить в первую очередь самой себе. Она подошла к окну. На улице зажигались фонари. Жизнь продолжалась, и она была прекрасна, особенно когда ты никому ничего не должен и никто не распоряжается твоей судьбой.
Она достала из шкафа свое лучшее платье, купила билет в санаторий – настоящий, на море, на три недели. На свои деньги. И пусть весь мир подождет, она заслужила этот отдых как никто другой.
Если история тронула вас за живое, пожалуйста, подпишитесь на канал и поставьте лайк.