– А ты уверена, что сюда нужно класть именно столько соли? Я бы на твоем месте поостереглась, у Андрюши с детства почки слабые, а ты сыплешь, как будто мы на солевых копях живем.
Голос звучал прямо над ухом, заставляя руку с ложкой дрогнуть. Я глубоко вздохнула, считая про себя до десяти. Это был третий день визита Галины Петровны, и третий день моя уютная, светлая кухня, которую я с такой любовью обустраивала последние пять лет, превращалась в поле боя. Свекровь стояла рядом, сложив руки на внушительной груди, и с видом генерала, инспектирующего новобранцев, наблюдала за тем, как я готовлю рагу.
– Галина Петровна, это морская соль, она менее соленая, чем обычная, – попыталась я оправдаться, хотя знала, что это бесполезно. – И Андрей очень любит это блюдо именно в таком исполнении.
– Ну конечно, любит, – фыркнула она, поправляя идеально уложенные седые локоны. – Он у меня мальчик воспитанный, никогда жене не скажет, что невкусно. Терпит. А потом гастрит, язва и прочие прелести. Вот я ему в детстве готовила только на пару, все диетическое, протертое. Поэтому он таким здоровым и вырос.
Я промолчала, продолжая нарезать кабачки. Андрей вырос здоровым, это правда, но при этом с ужасом вспоминал мамины паровые котлеты, которые по консистенции напоминали мокрый картон. Но напоминать об этом сейчас было бы стратегической ошибкой. Галина Петровна приехала к нам «погостить» на время ремонта в своей квартире. Ремонт затягивался – бригада рабочих, по её словам, оказалась сборищем мошенников и лентяев, и она, бедная женщина, была вынуждена искать убежище у единственного сына.
Поначалу я даже обрадовалась. Отношения у нас были ровные, вежливые. Мы виделись по праздникам, созванивались раз в неделю. Мне казалось, что мы вполне сможем ужиться. Как же я ошибалась. Едва переступив порог с двумя огромными чемоданами, Галина Петровна тут же принялась наводить свои порядки. И начала она, разумеется, с кухни – сердца любого дома.
– И режешь ты неправильно, – не унималась свекровь. – Крупно слишком. Надо кубиками по полсантиметра, тогда протушится равномерно. А у тебя ломти – хоть в рот не клади. Дай-ка сюда нож.
Она протянула руку, намереваясь забрать у меня инструмент. Я инстинктивно прижала нож к себе.
– Галина Петровна, я справлюсь сама. Спасибо за заботу. Идите лучше отдохните, посмотрите телевизор, там скоро начнется ваш любимый сериал.
Она поджала губы, и в её глазах мелькнула обида вселенского масштаба.
– Вот так всегда. Хочешь как лучше, хочешь помочь, опытом поделиться, а тебе указывают на дверь. Я, между прочим, эту квартиру помогала выбирать. И деньги на первый взнос мы с отцом давали. Имею я право хотя бы совет дать?
Этот аргумент был её козырным тузом. Действительно, пять лет назад родители Андрея помогли нам с ипотекой. Мы были им благодарны и никогда этого не отрицали. Но Галина Петровна считала, что эта финансовая помощь дает ей пожизненный абонемент на управление нашей жизнью.
– Конечно, имеете, – мягко сказала я, стараясь погасить конфликт в зародыше. – Просто я привыкла готовить так, как удобно мне. Андрей придет через час, я хочу успеть накрыть на стол.
Свекровь тяжело вздохнула, всем своим видом показывая, как ей тяжело общаться с такой неблагодарной невесткой, и наконец вышла из кухни. Я оперлась руками о столешницу и закрыла глаза. Тишина. Блаженная тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем соуса в сотейнике. Но я знала, что это затишье перед бурей.
Вечер прошел в напряженном молчании. Андрей, уставший после работы, вяло ковырял вилкой рагу. Он чувствовал наэлектризованную атмосферу, но, как истинный мужчина, предпочитал делать вид, что ничего не происходит.
– Вкусно, Мариш, – сказал он, улыбнувшись мне.
– Вкусно? – тут же встрепенулась Галина Петровна. – А мне показалось, овощи сыроваты. И соли многовато. Ты, сынок, пей побольше воды, чтобы почки промыть.
Андрей поперхнулся, бросил быстрый взгляд на меня, потом на мать.
– Мам, все отлично. Правда. Марина замечательно готовит.
Галина Петровна поджала губы и демонстративно отодвинула тарелку.
– Ну, раз тебе нравится травить желудок... Я же молчу. Я здесь никто, права голоса не имею. Буду доедать хлеб с маслом, мне не привыкать.
Разумеется, после таких слов Андрей начал суетиться, предлагать ей чай, бутерброды, спрашивать, что ей приготовить. Я молча убирала со стола, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Она мастерски манипулировала им, дергая за ниточки сыновней вины, и он велся на это каждый раз.
На следующее утро я ушла на работу пораньше, чтобы не пересекаться со свекровью за завтраком. Весь день в офисе все валилось из рук. Я думала о том, что ждет меня вечером. Возвращаться домой, который перестал быть моей крепостью, не хотелось. Но когда я все-таки переступила порог квартиры, меня ждал сюрприз.
Зайдя на кухню, я застыла. Мои шкафчики были открыты. На столешнице громоздились баночки со специями, крупы, макароны. Все было переставлено. Моя идеальная система хранения, где все было под рукой, была безжалостно разрушена.
– О, ты уже пришла? – Галина Петровна выглянула из-за дверцы холодильника. – А я тут решила немного прибраться. У тебя такой бардак был, ничего не найдешь. Я все систематизировала. Крупы теперь по алфавиту, а специи я убрала в нижний ящик, зачем они на виду пылятся?
Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
– Галина Петровна... Зачем? Я же просила ничего не трогать. Мне так было удобно.
– Удобно? – она рассмеялась, будто я сказала глупость. – Милочка, это нерационально. Сахар должен стоять рядом с чаем, а не на другой полке. А сковородки твои... Я их почистила, кстати. А то нагар был страшный.
У меня похолодело внутри. Мои дорогие сковородки с каменным покрытием, которые нельзя тереть абразивами. Я бросилась к плите. На сушилке стояла моя любимая блинная сковорода. Вся внутренняя поверхность была исцарапана металлическим ершиком до чистого алюминия.
– Вы... вы их железной мочалкой терли? – прошептала я, не в силах оторвать взгляд от испорченной посуды.
– Ну конечно, а чем же еще? Губкой эту грязь не возьмешь. Зато теперь блестят, как новые!
Слезы обиды брызнули из глаз. Это был подарок Андрея на годовщину, я берегла эту посуду как зеницу ока.
– Это специальное покрытие! – голос мой сорвался на крик. – Его нельзя тереть железом! Вы испортили сковородку! На ней теперь все будет пригорать!
Галина Петровна нахмурилась, уперев руки в бока.
– Не повышай на меня голос! Подумаешь, царапина. В наше время на чугуне готовили, и ничего, все живы были. Изнежились вы совсем с этими своими тефлонами. Я порядок наводила, старалась, спину гнула целый день, а вместо спасибо слышу только упреки?
– Я не просила вас наводить порядок! – выкрикнула я. – Это моя кухня! Моя! И я хочу, чтобы здесь все лежало так, как положила я!
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Вернулся Андрей. Услышав крики, он вбежал на кухню, еще в пальто.
– Что происходит? Что за шум?
Галина Петровна тут же сменила позу агрессора на позу жертвы. Она схватилась за сердце и грузно опустилась на стул.
– Вот, Андрюша... Посмотри. Я хотела помочь, прибраться, уют создать. А твоя жена на меня кричит, ногами топает. Говорит, что я все испортила. Видимо, я совсем из ума выжила, старая стала, никому не нужная...
Андрей растерянно смотрел то на мать, то на меня, стоящую с испорченной сковородкой в руках.
– Марин, ну чего ты завелась? Мама же как лучше хотела...
– Как лучше?! – я сунула ему под нос сковороду. – Посмотри! Она содрала все покрытие металлической губкой! Эту вещь можно выкинуть! И она перерыла все шкафы, я теперь соль найти не могу!
– Ну купим мы новую сковородку, не трагедия же, – попытался успокоить меня муж. – Мам, ты тоже, зачем полезла? Марина сама знает, где у нее что лежит.
– Я хотела помочь! – всхлипнула свекровь. – Я же вижу, как она устает на работе, приходит поздно, готовит кое-как... Думала, облегчу ей быт. А оказывается, я враг народа. Поеду я от вас. Прямо сейчас поеду, в свою разруху, в строительную пыль. Лучше там задохнусь, чем здесь терпеть такое отношение.
Начался спектакль одного актера. Андрей, естественно, начал её останавливать, извиняться за меня, уговаривать остаться. Я смотрела на это и понимала: я проиграла этот раунд. Если я продолжу настаивать, то буду выглядеть истеричкой, выгоняющей пожилую мать на улицу.
Я молча положила сковородку в мусорное ведро (громкий стук металла о пластик заставил их обоих замолчать) и вышла из кухни.
– Я в душ, – бросила я, не оборачиваясь.
Той ночью я долго не могла уснуть. Андрей ворочался рядом, вздыхал, хотел что-то сказать, но не решался. Я лежала спиной к нему, глядя в темноту. Во мне крепла решимость. Я любила мужа, любила наш дом, но жить в постоянном стрессе, боясь зайти на собственную кухню, я не собиралась. Нужно было что-то делать. Но что? Скандалы только усугубляли ситуацию, делая из свекрови мученицу.
Прошло еще два дня. Атмосфера в доме была ледяная. Галина Петровна со мной не разговаривала, общаясь только с сыном. На кухне она вела себя демонстративно аккуратно, но то и дело переставляла вещи местами, словно метя территорию. Я старалась просто не обращать внимания, перетерпеть. «Еще неделя, – говорила я себе. – Ремонт закончится, и она уедет».
Но развязка наступила раньше. И поводом стал юбилей Андрея.
Ему исполнялось тридцать пять. Мы планировали отметить это дома, в узком кругу: пара друзей, мои родители и, естественно, Галина Петровна. Я взяла отгул на работе, чтобы подготовить праздничный стол. Меню было продумано до мелочей: запеченная утка с яблоками (коронное блюдо), салаты, закуски и домашний торт.
С утра я крутилась как белка в колесе. Свекровь сидела в гостиной, смотрела телевизор и изредка отпускала комментарии вроде: «Ой, сколько майонеза, сплошной холестерин» или «Зачем столько денег на деликатесы переводить, можно было просто картошки с селедкой подать». Я игнорировала её, полностью погруженная в процесс.
К трем часам дня утка была замаринована и отправлена в духовку. Таймер был выставлен. Оставалось нарезать салаты. В этот момент у меня зазвонил телефон – срочный вопрос с работы, нужно было подключиться к удаленному серверу и отправить документы. Это должно было занять минут двадцать.
– Галина Петровна, – крикнула я из кабинета. – Я на двадцать минут отвлекусь, посидите, пожалуйста, просто так, ничего не трогайте! Утка в духовке, там таймер!
– Иди, иди, деловая, – донеслось из гостиной. – Разберусь как-нибудь.
Я закрылась в комнате, погрузилась в работу. Прошло полчаса. Я отправила файлы, выдохнула и поспешила обратно на кухню. Едва открыв дверь, я почувствовала странный запах. Пахло не запеченным мясом и яблоками, а чем-то вареным, с густым ароматом лаврового листа и лука.
Я вбежала на кухню и замерла. Духовка была выключена. На плите, в моей самой большой кастрюле, что-то бурлило. Крышка подпрыгивала, выпуская клубы пара.
– Галина Петровна! – мой голос дрогнул. – Что это? Где утка?
Свекровь стояла у окна, поливая цветы (которые я полила утром). Она обернулась с блаженной улыбкой.
– А, Мариночка. Освободилась? Я тут посмотрела, утка твоя начала пригорать. Да и жесткая она будет в духовке, сухая. Андрей такое не любит. Я решила её потушить. С картошечкой, с лучком. Так намного мягче и полезнее.
У меня подкосились ноги. Я бросилась к кастрюле, сорвала крышку. В мутной жиже плавали куски моей маринованной утки, уже посеревшие от варки, вперемешку с крупно нарезанным картофелем и огромным количеством лаврового листа. Праздничное блюдо. Коронный номер. Превратился в столовское варево.
– Вы... вы сварили запеченную утку? – прошептала я, чувствуя, как в глазах темнеет. – Вы достали её из духовки, разрезали и сварили?
– Ну конечно! – радостно подтвердила она. – Я же говорю, так полезнее! А то выдумала – запекать. Это только для журналов красиво, а есть невозможно. Теперь хоть сынок поест нормальной еды, как дома.
Я смотрела на это варево, и внутри меня что-то оборвалось. То самое терпение, которое я копила годами, лопнуло, как перетянутая струна. Это была не просто испорченная еда. Это было полное, тотальное неуважение ко мне, к моему труду, к моему дому. Это было объявление войны.
Я медленно закрыла крышку кастрюли. Выключила газ. Повернулась к свекрови. Наверное, у меня было такое лицо, что она перестала улыбаться и сделала шаг назад.
– Ты чего, Марина? Опять недовольна? Я спасла твой обед!
Я не ответила. Я молча вышла из кухни, прошла в спальню, взяла телефон и набрала номер Андрея. Руки тряслись так, что я с трудом попадала по экрану.
– Алло, Мариш? – голос мужа был веселым. – Я уже выезжаю, пробки жуткие. Как там подготовка? Вкусно пахнет?
– Андрей, – сказала я. Голос мой был пугающе спокойным, холодным и твердым. – Тебе нужно приехать домой. Прямо сейчас. Бросай машину, едь на метро, беги бегом, мне все равно. Но если ты не будешь здесь через тридцать минут, праздника не будет. И меня здесь тоже не будет.
– Марин, ты что? Что случилось? Мама?
– Просто приезжай. У тебя полчаса.
Я нажала отбой. Затем я вернулась на кухню. Галина Петровна стояла там же, настороженно глядя на меня.
– Кому ты звонила? Андрею? Жаловалась опять?
Я села на стул, сложила руки на коленях и посмотрела ей прямо в глаза.
– Галина Петровна, сядьте.
– Что за тон? Я тебе не девочка, чтобы...
– Сядьте! – рявкнула я так, что она вздрогнула и опустилась на табурет.
– Послушайте меня внимательно. Я терпела ваши советы про соль. Я терпела ваши перестановки в шкафах. Я даже проглотила испорченную сковородку. Но сегодня вы перешли черту. Вы уничтожили праздник своего сына. Вы намеренно испортили блюдо, которое я готовила полдня, только чтобы доказать, что вы главная. Что вы готовите лучше. Что вы – хозяйка.
– Да как ты смеешь! – она побагровела. – Я хотела как лучше! Утка была бы сухой!
– Не врите, – оборвала я её. – Вы прекрасно знаете, что я готовлю утку пять лет, и Андрей её обожает. Вы сделали это назло. Потому что не можете пережить, что на этой кухне командуете не вы.
– Я мать! Я имею право...
– Вы гостья! – я ударила ладонью по столу. – Вы в моем доме. В доме, где хозяйка я. И здесь действуют мои правила.
Мы сидели в тишине. Она сопела, красная от гнева, я сидела белая как мел, чувствуя, как колотится сердце.
Через двадцать пять минут замок щелкнул. Андрей влетел в квартиру, запыхавшийся, с расстегнутым воротом рубашки. Он вбежал на кухню, оглядел нас.
– Что? Что произошло? Кто умер? Мама, тебе плохо?
Галина Петровна тут же включила режим «умирающий лебедь».
– Андрюша... Сынок... Она меня оскорбила... Она на меня кричала... Выгоняет меня... А я всего лишь суп сварила...
Андрей посмотрел на кастрюлю, потом на меня. Я встала, подошла к плите, открыла крышку и показала ему содержимое.
– Смотри. Это утка. Праздничная утка с яблоками. Которую твоя мама достала из духовки, порубила на куски и сварила в воде. Потому что решила, что так тебе будет полезнее.
Андрей застыл, глядя в кастрюлю. Он знал это блюдо. Он ждал его целый месяц. Он видел, как я мариновала мясо, как выбирала яблоки. На его лице отразилось сначала недоумение, потом осознание, и, наконец, та самая злость, которую я ждала. Не на меня. На ситуацию.
– Мама, – тихо сказал он, не поднимая глаз от варева. – Зачем?
– Андрюша, она была бы сухой! Я заботилась о твоем желудке!
– Мама! – он повернулся к ней. В его голосе зазвенела сталь, которую я слышала очень редко. – Это была запеченная утка. Это не суп. Ты испортила праздничный ужин. Ты понимаешь это?
– Да что вы с этой едой носитесь! – взвизгнула свекровь. – Подумаешь, еда! Мать родную готовы со свету сжить из-за куска мяса! Я для вас стараюсь, я ночей не сплю, переживаю, а вы... Ты подкаблучник, Андрей! Она тебя окрутила, настроила против меня!
– Хватит! – Андрей поднял руку, останавливая поток её слов. Он сделал глубокий вдох. – Марин, выйди, пожалуйста, на минуту. Нам с мамой надо поговорить.
– Нет, – сказала я твердо. – Я не выйду. Это моя кухня и моя семья. Говори при мне.
Андрей посмотрел на меня, кивнул, соглашаясь. Потом подошел к матери, взял стул и сел напротив неё, глядя ей в глаза.
– Мама, послушай меня. Я тебя очень люблю. Ты моя мама, ты много для меня сделала. Но это – мой дом. И Марина – моя жена. Когда ты приходишь сюда, ты приходишь в гости. Ты не можешь переставлять здесь вещи, выкидывать нашу посуду и переделывать нашу еду. Это неуважение. Не только к Марине, но и ко мне. Потому что я выбрал эту женщину, я выбрал этот быт, и мне нравится, как она готовит.
Галина Петровна открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, повысив голос:
– Нет, дослушай. Я долго молчал, пытаясь сгладить углы. Но сегодня был перебор. Ты не просто испортила ужин. Ты показала, что тебе плевать на наши границы. Поэтому так: сейчас ты идешь в комнату, собираешь свои вещи, и я отвожу тебя домой.
– Куда?! – ахнула она. – В ремонт? В пыль?
– Ремонт у тебя в спальне. Кухня и гостиная в порядке, диван там есть. Жить можно. Рабочие закончат через неделю, тогда мы приедем и поможем тебе все отмыть. Но жить ты будешь у себя.
– Ты выгоняешь мать? – прошептала она, и в этот раз в её голосе не было наигранности, только искренний шок. Она не верила, что её послушный Андрюша способен на бунт.
– Я не выгоняю. Я расставляю границы. Мы не можем жить вместе. Мы поубиваем друг друга. Я хочу сохранить с тобой нормальные отношения, а для этого нам нужно жить раздельно. Прямо сейчас.
– Я никуда не поеду! – заявила она, скрестив руки. – У меня давление!
– Хорошо, – спокойно сказал Андрей. – Тогда я вызываю такси, и мы с Мариной уезжаем в отель. А ты оставайся здесь одна. Празднуй мой день рождения с вареной уткой. Но когда мы вернемся завтра, тебя здесь быть не должно. Ключи оставишь консьержке. Выбирай.
Повисла долгая пауза. Галина Петровна переводила взгляд с сына на меня. Она искала поддержки, искала слабину, но видела перед собой единый фронт. Мы стояли рядом, плечом к плечу. И впервые за все время она поняла, что проиграла. Власть, которую она так старательно удерживала, испарилась.
Она медленно встала. Вся её воинственность исчезла, плечи опустились.
– Хорошо, – сказала она сухо. – Вези. Неблагодарные. Я этого не забуду.
Сборы заняли пятнадцать минут. Она швыряла вещи в чемодан, громко хлопала дверцами шкафа, бормотала проклятия под нос. Мы стояли в коридоре и молчали. Когда Андрей вынес чемоданы и дверь за ними закрылась, я сползла по стене на пол.
Сил не было. Праздник был разрушен, утка испорчена, настроение на нуле. Но внутри разливалось странное, пьянящее чувство свободы. Моя кухня снова была моей.
Андрей вернулся через час. Он был мрачен, но спокоен.
– Отвез, – коротко сказал он, снимая куртку. – Поднял вещи, проверил, что все работает. Она дуется, конечно. Сказала, что ноги её здесь больше не будет.
– Прости, – тихо сказала я. – За испорченный день рождения.
Он подошел ко мне, опустился на пол рядом и обнял.
– Ты шутишь? Это лучший подарок. Я сам не знал, как ей сказать, что пора и честь знать. Мне просто нужен был... волшебный пендель. И эта утка стала последней каплей.
Мы сидели на полу в прихожей и смеялись. Нервно, немного истерично, но с облегчением.
– А что нам есть-то теперь? – спросил Андрей, вытирая выступившую слезу. – Гости через час придут.
– У нас есть отличная вареная утка, – хихикнула я.
– О нет, только не это! – он притворно ужаснулся. – Давай закажем пиццу? Много пиццы. И суши. И торт купим в кондитерской внизу.
– Давай, – согласилась я. – К черту кулинарные подвиги. Сегодня у нас день независимости.
Вечер прошел удивительно тепло. Друзья, узнав историю про утку, хохотали до слез. Мы ели пиццу прямо из коробок, пили вино и чувствовали себя абсолютно счастливыми.
Прошло полгода. Отношения с Галиной Петровной постепенно восстановились, но теперь они строились по новым правилам. Она звонила перед тем, как прийти. Она никогда больше не заходила на мою кухню без приглашения и не открывала мои шкафы. Тот звонок Андрею и его жесткая позиция стали водоразделом. Она поняла, что сын вырос, и у него есть своя семья, где он – глава, а я – хозяйка.
Иногда, конечно, она не может удержаться от шпильки: «Ой, опять вы эту пиццу едите, желудки портите». Но я теперь просто улыбаюсь и предлагаю ей чаю. Ведь я знаю: стоит мне только посмотреть на Андрея, и он встанет на мою защиту. А моя кухня – это теперь действительно моя территория, где даже соль стоит именно там, где я решила.
Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и пишите в комментариях, как вы отстаивали свои границы перед родственниками!