Бегство
Пять лет назад. Нижний Новгород. Июнь.
Я выхожу на работу в понедельник, как и договаривались.
Утро выдалось суматошным — Мила решила, что шесть утра — отличное время для активных игр. Она толкалась в животе, кувыркалась, явно требовала завтрак. Я кое-как привела себя в порядок, натянула свободную блузку, которая скрывала округлившийся живот, и вышла из дома.
Город встречает летним зноем. Нижний в июне прекрасен — зелень, цветы, улыбающиеся люди. Я иду пешком до работы, потому что автобусы душные, а такси дорого. Пятнадцать минут неспешным шагом, вдоль набережной, мимо старинных особняков.
Вхожу в бюро. За стеклянными дверьми жизнь уже кипит — кто-то печатает чертежи, кто-то обсуждает проекты, пахнет кофе и свежей выпечкой из соседней пекарни.
— Вера? — ко мне подбегает девушка в очках. — Я Катя, помощница Мирона Андреевича. Пойдемте, я покажу ваше рабочее место.
Мое место — у окна. Вид на старый город, крыши, купола церквей. Красиво. Я сажусь за стол, включаю компьютер.
— Кофе? Чай? — спрашивает Катя.
— Чай, если можно. Травяной.
Она понимающе кивает. Живот уже не скрыть даже свободной блузкой, и все всё видят. Но никто не задает вопросов. Это Нижний, а не Москва. Здесь люди тактичнее.
Первый рабочий день пролетает незаметно. Я погружаюсь в чертежи, в расчеты, в переговоры с заказчиками. Работа — лучшее лекарство от мыслей. Когда ты считаешь метраж и подбираешь материалы, некогда думать о том, кто на ком женился и кто кому изменил.
В пять часов в дверях появляется Мирон.
— Вера, зайдите ко мне.
Я захожу. Он сидит за столом, перед ним разложены мои эскизы.
— Это вы делали?
— Да.
— Интересно. Свежий взгляд. У нас есть проект — реконструкция старого особняка на Большой Покровской. Заказчик — человек непростой, хочет современную начинку в исторических стенах. Возьметесь?
— Возьмусь.
— Хорошо. Тогда завтра выезжаем на объект.
Я киваю и уже собираюсь уйти, но он останавливает:
— Вера. Можно личный вопрос?
— Можно.
— Вы одна здесь? Совсем одна?
Я смотрю на него. В глазах — не праздное любопытство, а что-то другое. Беспокойство?
— Одна, — отвечаю я. — Но это не проблема.
— Знаю, что не проблема. Но если что-то понадобится — помощь, совет, или просто подвезти куда-то — обращайтесь. Не стесняйтесь.
— Спасибо, Мирон.
Он кивает. Я выхожу.
Странный он. Серьезный, закрытый, но чувствуется — внутри добрый. Просто не показывает.
Июль. Жара.
Мой живот растет, Мила толкается все активнее. Я хожу на работу, езжу на объекты, встречаюсь с заказчиками. Жизнь вошла в колею.
Иногда, поздно вечером, когда город за окном затихает, я думаю о них. О Косте и Алине. Интересно, они счастливы? Алина всегда хотела красивую свадьбу. Надеюсь, она получила ее. Надеюсь, они заслуживают друг друга.
Я не злюсь. Честно. Злость прошла где-то в мае, когда Мила впервые толкнулась. С тех пор внутри только спокойствие и желание дать моей девочке лучшую жизнь.
Деньги от продажи квартиры лежат на счете. Я не трогаю их — это подушка безопасности. На жизнь зарабатываю сама.
Как-то вечером, листая ленту новостей (редко, но заглядываю), вижу фотографию. Костя и Алина на каком-то мероприятии. Она в облегающем красном платье, рука на его плече. Он улыбается.
Я смотрю на фото и понимаю: ничего не чувствую. Вообще. Как будто смотрю на незнакомых людей.
Я закрываю браузер и иду гладить Миле крошечные ползунки.
Август. Последний месяц перед декретом.
Я работаю как проклятая, чтобы сдать все проекты до того, как Мила появится на свет. Мирон смотрит на мои ночные смены с беспокойством.
— Вера, вы себя угробите, — говорит он, застав меня в офисе в десять вечера.
— Я в порядке, — отвечаю я, не отрываясь от чертежей.
— Не в порядке. Завтра выходной. Сидите дома. Приказ начальника.
Я поднимаю глаза. Он стоит в дверях, скрестив руки на груди. Вид у него решительный.
— Мирон...
— Без разговоров. Я отвезу вас домой.
Он отвозит. В машине играет тихая музыка. Я смотрю в окно на ночной город и чувствую странную безопасность. Рядом с ним не страшно.
— Можно спросить? — говорит он.
— Спрашивайте.
— Почему вы одна? Где отец ребенка?
Прямой вопрос. Я могла бы соврать. Но устала врать.
— Предал. С моей лучшей подругой. В день, когда я узнала, что беременна.
Мирон молчит долго. Потом говорит:
— Мерзавец.
— Согласна.
— А подруга — еще бóльшая мерзавка.
— И с этим согласна.
Он останавливается у моего подъезда. Поворачивается ко мне.
— Вера. Вы сильная. Таких, как вы, мало. Он пожалеет. Когда-нибудь обязательно пожалеет.
Я смотрю на него. В свете фонарей его лицо кажется мягче, чем днем.
— Спасибо, Мирон. За всё.
— Я серьезно. Если что — звоните в любое время.
Я выхожу из машины. Иду к подъезду, чувствуя его взгляд спиной.
На душе тепло.
Сентябрь. Последние недели.
Я уже не работаю, сижу дома и схожу с ума от безделья. Вяжу крошечные носочки, читаю книги про уход за новорожденными, смотрю сериалы.
Мирон звонит каждый день. Спрашивает, как дела, не нужно ли чего. Иногда привозит продукты, иногда просто сидит на кухне, пьет чай и рассказывает о работе.
— Вы с ума сойдете от одиночества, — говорит он. — Вам нужно общение.
— У меня есть Мила, — отвечаю я, поглаживая живот.
— Она пока не очень разговорчивая собеседница.
Я смеюсь. Впервые за долгое время.
— Слушайте, — говорит он. — У меня есть предложение. Я понимаю, что это звучит странно, но... Может, переедете ко мне? У меня большой дом, пустые комнаты. Я на работе сутками, вам никто не помешает. Зато будет кому помочь, если что.
Я смотрю на него в шоке.
— Мирон, это... это слишком.
— Просто подумайте. Не сейчас. Но имейте в виду.
Он уходит, а я сижу и думаю. Предложение безумное. Мы знакомы всего три месяца. Он мой начальник. Я беременная женщина с разбитым сердцем.
Но почему-то в этом предложении есть что-то правильное. Что-то надежное.
Я не даю ответа. Просто запоминаю.
Новая жизнь и старые тайны
Пять лет назад. Нижний Новгород. Октябрь.
Мила решила появиться на свет неожиданно. Как и всё в моей жизни в последнее время.
Три часа ночи. Я просыпаюсь от резкой боли внизу живота. Смотрю на часы — 3:14. Схватка. Проходит. Через пятнадцать минут — еще одна.
Я считаю. Пять минут. Семь минут. Десять.
Раньше срока. На три недели.
Телефон. Кому звонить? В скорую? Они приедут, но пока соберутся, пока доедут...
Пальцы сами набирают Мирона. Гудок. Второй. Третий.
— Вера? — сонный голос. — Что случилось?
— Мирон... Кажется, началось. Раньше срока. Я не знаю, что делать.
— Сидите там! Я выезжаю. Дверь не закрывайте.
Он кладет трубку. Я сижу на кровати, считаю схватки и пытаюсь дышать. Как учили на курсах. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Боль накатывает волнами. Я кусаю губы, чтобы не кричать. Нельзя паниковать. Нельзя.
Пятнадцать минут. Самых долгих в моей жизни.
В дверь звонят. Я ковыляю открывать. Мирон на пороге — взлохмаченный, в домашней футболке и джинсах, накинутых наспех.
— Идем, — командует он. — Сможешь спуститься?
— Смогу.
Он берет мою сумку (собранную еще месяц назад, на всякий случай), поддерживает меня под руку. Мы спускаемся к машине. Он усаживает меня на переднее сиденье, сам садится за руль.
— Держись, — говорит он и жмет на газ.
Ночной город пролетает за окном. Фонари, светофоры, пустые улицы. Мирон ведет машину быстро, но аккуратно. Я сжимаю подлокотник и дышу.
— Ты как? — спрашивает он.
— Нормально. Еще нормально.
— Я здесь. Я рядом. Всё будет хорошо.
Его голос звучит так уверенно, что я почти верю.
Больница. Приемный покой. Быстрые вопросы, оформление, каталку.
— Кто с вами? — спрашивает медсестра.
— Я, — отвечает Мирон. — Я с ней.
— Муж?
— Друг.
Она смотрит с сомнением, но пропускает.
Дальше — как в тумане. Родблок. Врачи. Мониторы. Боль, которая нарастает, захлестывает с головой.
— Дышите! Дышите глубже! — командует акушерка.
Я дышу. Пытаюсь. Но боль слишком сильная.
— Мила, — шепчу я. — Мила, давай, малышка. Давай вместе.
Часы тянутся бесконечно. Я теряю счет времени. Есть только схватки и промежутки между ними.
В какой-то момент дверь приоткрывается. В проеме — Мирон. Он в стерильном халате, шапочке, бахилах.
— Пустили, — говорит он. — Сказали, можно.
— Зачем? — выдыхаю я между схватками.
— Затем, что ты не одна.
Он подходит, садится рядом, берет меня за руку. Его ладонь большая, теплая, надежная.
— Давай, Вера. Ты сильная. Ты справишься.
Я сжимаю его руку так, что, наверное, делаю больно. Но он не отнимает.
Последняя схватка. Потугa. Крик.
И вдруг — другой крик. Тоненький, звонкий.
— Девочка! — говорит врач. — Здоровая девочка!
Мне кладут на грудь крошечный теплый комочек. Мила. Моя Мила. Она морщит носик, открывает глаза и смотрит на меня.
В этом взгляде — весь мир.
Я плачу. В который раз. Но теперь от счастья.
Мирон стоит рядом. В его глазах тоже блестят слезы.
— Красивая, — говорит он хрипло. — Совсем как ты.
Три дня в роддоме пролетают как один.
Мирон приезжает каждый день. Привозит еду, цветы, детские вещи (хотя у меня всё есть). Медсестры шепчутся: «Какой заботливый муж». Я не поправляю.
В день выписки он встречает меня у входа. В руках — огромный букет белых роз.
— Это тебе, — говорит он. — И Миле.
— Мирон, это слишком.
— Ничего не слишком для таких красивых девушек.
Он помогает мне сесть в машину, устанавливает детское кресло (купил заранее, я даже не знала), осторожно передает Милу.
Мы едем... к нему домой.
— Я не спрашиваю, — говорит он. — Просто везу. Твоя квартира маленькая, холодная, там батареи старые. У меня тепло, просторно, есть комната для Милы. Поживете пока. А там видно будет.
Я молчу. Потому что если заговорю — разревусь. От усталости, от гормонов, от этой неожиданной доброты.
Его дом — отдельный особняк в коттеджном поселке. Большой, светлый, с панорамными окнами и камином. Комната для Милы уже готова — бежевые стены, белая кроватка, полочки с игрушками (когда он успел?).
— Нравится? — спрашивает он.
— Мирон... я не знаю, что сказать.
— Ничего не говори. Просто живи.
Ноябрь. Мы вживаемся в новую жизнь.
Мила растет не по дням, а по часам. Она требует внимания круглосуточно — кормления, пеленки, купания, снова кормления. Я сплю урывками, хожу как зомби, но счастлива.
Мирон помогает. По утрам, перед работой, он забирает Милу на час, чтобы я могла поспать. Вечерами приходит с продуктами и готовит ужин. Готовит он, кстати, отлично.
— Ты почему не женился до сих пор? — спрашиваю я как-то вечером за ужином.
Он усмехается.
— Был женат. Развелся.
— Почему?
— Не сошлись характерами. Она хотела светскую жизнь, тусовки, путешествия. Я хотел работать и дом. В итоге она уехала в Европу с каким-то бизнесменом.
— Прости.
— Не за что. Это к лучшему. Детей у нас не было, так что разошлись легко.
Я киваю. Смотрю на него и думаю: как так получилось, что чужой человек стал мне ближе, чем родной муж?
Декабрь. Первый Новый год Милы.
Ей два месяца. Она уже улыбается и гулит. Мы наряжаем елку — я сижу на диване с Милой на руках, Мирон вешает игрушки.
— Выше, — командую я. — Левее. Теперь эту сюда.
— Ты ужасный начальник, — ворчит он, но делает всё, как я сказала.
Под елку он кладет подарки. Миле — мягкого зайца размером с нее саму. Мне — коробку.
— Открой, — говорит он.
Я открываю. Там — тонкое золотое колечко с маленьким бриллиантом.
— Мирон, это...
— Это просто подарок. Не обязывающий. Просто мне захотелось тебя порадовать.
Я смотрю на кольцо. Потом на него. На Милу, которая сопит в кроватке.
— Знаешь, — говорю я. — Я, кажется, начинаю привыкать к тебе.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю. Но мне это нравится.
Он улыбается. Впервые я вижу, как он улыбается по-настоящему — широко, открыто, с морщинками у глаз.
— Мне тоже, Вера. Мне тоже это нравится.
продолжение следует...