Она появилась в зале ровно в полночь. Не тогда, когда часы пробили двенадцать раз, а в ту самую минуту, когда последний удар растворился в высоте сводчатых потолков, уступив место тягучей, как патока, тишине.
Никто не танцевал с герцогом.
Это было неписаное правило, которое тем не менее соблюдалось неукоснительнее любого королевского эдикта. Герцог Адриан фон Штормберг, хозяин этого замка и этого бала, стоял у колонны из черного мрамора, отдельно от кружащихся пар. Он был слеп. Об этом знали все. Об этом шептались за его спиной, об этом жалели его вполголоса, но никто — ни одна из расфуфыренных графинь в шелках, ни одна из жеманных баронесс с веерами — не решалась подойти и пригласить его танцевать.
Боялись. Боялись неловкости. Боялись, что его невидящий взгляд, устремленный куда-то сквозь них, заставит и их чувствовать себя невидимыми. Боялись, что танец со слепцом станет пятном на их репутации, историей, которую будут пересказывать с усмешкой в будуарах.
Герцог стоял неподвижно. Его бледное, точно выточенное из слоновой кости лицо было спокойно, лишь тонкие пальцы, сжимавшие набалдашник трости, побелели от напряжения. Он слышал музыку. Он слышал шелест платьев, сдержанный смех, топот ног. Он слышал пустоту вокруг себя, осязаемую, как зимний холод.
— Ваша светлость, — раздался рядом шепот его камердинера. — Прикажете подать вина в библиотеку?
Адриан медленно покачал головой. Он ждал. Чего? Он и сам не знал. Может быть, чуда. Может быть, просто хотел до конца прочувствовать эту гулкую пустоту, чтобы запомнить её на весь следующий год до следующего бала.
И тут чудо произошло.
Она не была похожа на других. В толпе разряженных дам, сверкающих бриллиантами и павлиньими перьями, она казалась видением из другого мира. Простое платье цвета утреннего неба, льняное, без единой драгоценности. Тёмные волосы убраны в небрежный узел, открывающий тонкую шею. Она не была приглашена — это чувствовалось во всём: в её растерянном взгляде, в том, как она мяла в руках простой носовой платок.
Она забрела сюда случайно. Дочь местного смотрителя за лесами, она возвращалась от больной тётушки через парк и увидела освещенные окна замка. Музыка манила её, как огонь манит мотылька. Она хотела лишь заглянуть, лишь на миг прикоснуться к этой сказке.
Она увидела его сразу. Одинокого мужчину у чёрной колонны. Толпа бурлила в двух шагах от него, но казалось, между ним и весельем пролегла невидимая стена. Он не был страшен. Он был прекрасен той суровой, отрешенной красотой, от которой у неё перехватило дыхание.
— Кто это? — спросила она у пожилого господина, протискивавшегося мимо с бокалом.
Тот окинул её пренебрежительным взглядом, но ответил:
— Герцог. Слепой. Никто не танцует с ним. Уже третий год.
«Никто не танцует».
Эти слова обожгли её сильнее пощёчины. Она посмотрела на веселящихся, на их жеманные улыбки, на то, как ловко они делают вид, что не замечают одинокую фигуру у стены. Ей стало душно. Ей стало стыдно. За них. За себя, стоящую здесь и наблюдающую это.
Не отдавая себе отчёта, она шагнула вперёд. Она прошла сквозь расступающуюся толпу, как корабль проходит сквозь волны. Она не слышала удивлённых возгласов, не видела округлившихся глаз. Она видела только его — его бледное лицо, его слепые глаза, устремленные в пустоту.
Толпа ЗАМОЛЧАЛА. Музыка, казалось, тоже споткнулась, но продолжила играть, став вдруг тише, словно и оркестр затаил дыхание. Все взгляды устремились на эту странную пару: девушку в простом синем платье и слепого герцога.
Она остановилась прямо перед ним. Он вздрогнул, почувствовав чьё-то присутствие так близко.
— Ваша светлость, — её голос дрогнул, но прозвучал в наступившей тишине необычайно звонко и чисто.
Она протянула руку и взяла его за руку. Его пальцы, сжимавшие трость, дрогнули под её теплым прикосновением. Она мягко, но настойчиво высвободила трость из его ослабевшей хватки и прислонила к колонне.
— Потанцуйте со мной, — сказала она просто.
В зале стало так тихо, что было слышно, как потрескивает воск на свечах в люстрах.
Адриан фон Штормберг на мгновение замер. Его лицо, хранившее маску ледяного спокойствия, дрогнуло. Он повернул голову к ней, и его слепые глаза, лишённые зрения, вдруг показались ей самыми зрячими на свете — они видели её душу.
— Я… я не вижу вас, — прошептал он хрипло, словно извиняясь.
— А я вижу вас, — ответила она, и в её голосе не было жалости, была только нежность. — И этого достаточно.
Она сделала шаг ближе. Его рука, всё ещё зажатая в её ладони, дрожала. Он сделал неуверенное движение ей навстречу.
Она положила его свободную руку себе на талию. Сама взяла его за плечо. И они начали танцевать.
Это был не вальс, полный головокружительных па. Это было медленное, осторожное покачивание. Она вела его, но делала это так мягко, так незаметно, что казалось, будто это он ведёт её, следуя музыке, которую слышит лучше всех в этом зале. Она шептала ему: «Шаг... ещё шаг... поворот...». Он слушал её голос, как самую прекрасную мелодию.
Тишина в зале стала какой-то другой. Она перестала быть осуждающей или любопытной. Она стала благоговейной.
Герцог танцевал.
Впервые за три года он чувствовал не пустоту и холод, а тепло ладони на своей руке, лёгкое дыхание девушки у своего плеча, ритм её сердца, который бился в унисон с музыкой. К нему прикасались не для того, чтобы помочь сесть в карету или подать бокал. К нему прикасались, чтобы разделить с ним танец. Чтобы быть с ним рядом.
Музыка стихла. Танец кончился. Но они всё ещё стояли посреди зала, не разнимая рук. Тишина взорвалась. Нет, не аплодисментами. А выдохом. Сотни людей одновременно выдохнули, и этот звук был громче самых бурных оваций. А потом раздались хлопки. Сначала робкие, потом всё громче, всё увереннее.
Но они ничего не слышали. Он смотрел на неё своими слепыми глазами, в которых блестели слёзы.
— Кто вы? — спросил он тихо.
— Меня зовут Эллин, — ответила она. — Дочь вашего лесничего.
Он улыбнулся. Впервые за многие годы на его лице появилась настоящая, живая улыбка, осветившая его мрачные черты.
— Эллин, — повторил он, смакуя имя, словно драгоценное вино. — Вы подарили мне то, чего никто не решался дать. Не зрение. А себя.
Она подняла на него глаза, полные слёз.
— Я просто не могла смотреть, как вы стоите один. Это неправильно, когда человек один.
В этот момент, когда толпа вокруг них гудела, потрясенная увиденным, никто не заметил, как слепой герцог наклонился и поцеловал руку простой девушки в синем платье.
И никто не услышал, как он прошептал:
— Останьтесь. На один танец. На всю жизнь.
А за окнами замка догорала летняя ночь, и где-то далеко пел соловей, и мир, который всего пять минут назад был разделен на зрячих и слепых, вдруг стал единым, потому что нашлось сердце, способное видеть без глаз.
Музыка заиграла снова. Вальс сменился живой, задорной кадрилью, но для них двоих время словно остановилось. Они всё ещё стояли посреди зала, держась за руки, и толпа, точно повинуясь незримому приказу, обтекала их, создавая вокруг островок тишины.
— Ваша светлость, — голос Эллин дрогнул. — Вам, наверное, нужно вернуться к гостям. Они ждут.
— Пусть ждут, — ответил он просто. — Я ждал три года. Они подождут один вечер.
Он всё ещё не выпускал её руки. Его пальцы осторожно, словно боясь спугнуть, гладили её тонкое запястье, там, где бился пульс.
— Расскажите мне о себе, — попросил он. — Какие у вас волосы?
— Тёмные, — прошептала она. — Простые. Мама говорит, мышиного цвета.
Он улыбнулся уголками губ.
— А мне кажется, они цвета ночи. Той самой, в которую я наконец прозрел. А глаза?
— Серые.
— Значит, цвета утреннего тумана над озером. Я помню этот цвет. Я помню озеро.
Она смотрела на него и не верила, что это происходит с ней. Великий герцог, о чьей суровой красоте слагали легенды, стоял перед ней и говорил так, будто они были знакомы тысячу лет.
— Ваша светлость, — раздался рядом встревоженный голос камердинера. — Графиня фон Вальдек желает представить вам свою дочь. Она настаивает.
Лицо герцога на миг окаменело.
— Передайте графине, что я занят.
— Но, ваша светлость...
— Занят, Йозеф. Разве вы не видите? Я танцую.
Камердинер, пожилой человек с печальными глазами, перевёл взгляд на Эллин. В этом взгляде не было осуждения. Было удивление. И благодарность.
— Слушаюсь, ваша светлость.
Он удалился, и Эллин услышала, как за его спиной зашептались:
— Кто она? Откуда?
— Дочь лесничего, представьте себе!
— Это неслыханно! Герцог и какая-то девчонка...
— Тише! Он слеп, но не глух.
Эллин покраснела и попыталась высвободить руку.
— Мне, наверное, лучше уйти. Я не должна была... это неприлично. Я опозорю вас.
— Опозорить меня? — он тихо рассмеялся, и этот смех был таким непривычным для него самого, что он удивился. — Дорогая Эллин. Весь этот зал, все эти титулованные особы три года смотрели, как я стою у стены. Они жалели меня за глаза и боялись подойти. Вы единственная, кто увидел во мне не слепого герцога, а просто мужчину. Вы думаете, это позор?
Он взял её за плечи, осторожно, словно она была сделана из солнечного света.
— Можно мне увидеть вас? — вдруг спросил он. — Не глазами. Позволите?
Она поняла. Медленно, затаив дыхание, она поднесла его свободную руку к своему лицу.
Его пальцы — тонкие, сильные, с прохладной кожей — легко коснулись её лба. Провели по линии бровей. Осторожно, подушечками, тронули ресницы, отчего она вздрогнула и закрыла глаза. Он ощутил тепло её век. Пальцы скользнули ниже, к щекам — мягким, чуть тронутым деревенским румянцем. Коснулись кончика носа — она смешно наморщила его. И замерли у губ.
Она боялась дышать.
Его палец очертил контур её верхней губы, задержался в уголке, где пряталась улыбка.
— Ты красавица, — сказал он хрипло, переходя на «ты», сам того не заметив. — Я знаю. Я вижу.
По её щеке скатилась слеза. Он почувствовал её влагу и нахмурился.
— Ты плачешь? Я сделал тебе больно?
— Нет, — всхлипнула она. — Никто никогда не видел меня такой.
В толпе ахнули. Кто-то из пожилых дан прижал руки к груди, кто-то осуждающе поджал губы. Но молодые девушки, те, что стояли в стороне, смотрели на Эллин с завистью и внезапным пониманием. Они впервые видели, что слепота — это не приговор. Что можно любить и быть любимой без единого взгляда.
— Эллин, — его голос стал серьёзным. — Я хочу, чтобы ты осталась здесь. Не на один танец. Навсегда.
Она открыла глаза и посмотрела на него с ужасом и надеждой.
— Но как? Я дочь лесничего. Я не умею танцевать, как они. Я не знаю этикетов. Я буду смешна в этом обществе.
— А я слеп, — ответил он. — Я не увижу, если ты перепутаешь вилки. И мне всё равно, кто твой отец. Мой отец был герцогом, но он оставил мне только титул и пустоту в душе. А ты... ты заполнила эту пустоту одним прикосновением.
Он сделал шаг назад и, к ужасу всего зала, опустился перед ней на одно колено. Прямо посреди бальной залы, под люстрами, в расшитом золотом камзоле, он стоял на коленях перед девушкой в простом синем платье.
— Я не вижу твоего лица, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Но я вижу твоё сердце. И оно прекраснее всех бриллиантов в этой зале. Эллин, дочь лесничего, согласна ли ты стать моей женой? Согласна ли ты быть моими глазами?
Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.
Эллин смотрела на его склонённую голову, на его светлые волосы, на его руки, протянутые к ней. Весь мир, вся её прежняя жизнь с её заботами и простыми радостями остались где-то далеко, за стенами этого замка. А здесь, сейчас, было только его лицо, его слепые глаза и его слова, от которых у неё кружилась голова.
Она опустилась на колени перед ним. Так они стояли друг напротив друга, два коленопреклонённых человека, и это было прекраснее любого танца.
— Да, — прошептала она так тихо, что только он мог услышать. — Да, Адриан.
Он вздрогнул, услышав своё имя из её уст. Никто не смел называть его просто по имени. А она сказала это так легко, так естественно.
Он потянулся к ней, нашёл её лицо по дыханию и поцеловал. Прямо на глазах у всего высшего света. Прямо посреди бала.
И когда они поднялись, всё ещё держась за руки, кто-то в толпе захлопал. Сначала робко, потом громче. А потом зааплодировал весь зал.
Потому что даже самые чёрствые сердца не могли устоять перед чудом, которое только что произошло у них на глазах.
— Шампанского! — крикнул кто-то из молодых офицеров. — За жениха и невесту!
Герцог улыбнулся — той самой улыбкой, которую никто никогда не видел на его лице. И сжал руку Эллин.
— Пойдём, — сказал он тихо. — Пойдём отсюда. Я хочу, чтобы ты показала мне сад. Я помню, как там пахнут розы. Но с тобой, наверное, они будут пахнуть иначе.
Она взяла его под руку, и они пошли к выходу, сквозь расступающуюся толпу, сквозь шёпот и взгляды, сквозь весь этот мир, который только начинал учиться видеть сердцем.
А за окнами уже занимался рассвет.
---
Несколько лет спустя
В замке Штормбергов было шумно. В малой гостиной, где обычно царила тишина, сейчас раздавался детский смех и топот маленьких ног.
— Папа, папа, смотри! — кричал мальчик лет четырёх, вбегая в комнату. — Я нарисовал лошадку!
Адриан сидел в кресле у камина. Он повернул голову на звук голоса и улыбнулся.
— Иди сюда, разбойник. Дай посмотрю.
Мальчик подбежал и сунул отцу в руки лист бумаги. Адриан провёл пальцами по неровным линиям.
— Хвост длинный, — сказал он задумчиво. — И четыре ноги. Определённо, это лошадь. А где грива?
— А вот здесь! — мальчик ткнул пальцем в каракули. — Я её красной сделал!
— Красная грива? — притворно удивился Адриан. — Это, наверное, огненная лошадь. Как у дракона?
Мальчик радостно засмеялся.
В дверях показалась Эллин. Она остановилась и посмотрела на них. На мужа, который, склонив голову, рассматривал рисунок пальцами. На сына, который нетерпеливо приплясывал рядом, ожидая похвалы. На младенца, который мирно спал у неё на руках.
— Мама! — закричал мальчик, заметив её. — Папа говорит, у меня дракон!
— Папа прав, — улыбнулась она, подходя ближе. — Самый настоящий огненный дракон.
Адриан протянул руку, и она подала ему свою. Он притянул её ближе, посадил на подлокотник кресла и поцеловал в висок.
— Ты устала? — спросил он тихо.
— Нет, — солгала она. — С ним всё хорошо. Спит.
Мальчик, потеряв интерес к разговору взрослых, убежал обратно в детскую, где его ждали игрушечные солдатики.
— Знаешь, — сказал Адриан задумчиво, — я часто думаю о той ночи. О бале. О том, как ты подошла ко мне.
— Я до сих пор не понимаю, как решилась, — призналась Эллин. — Меня всю трясло.
— А мне казалось, ты была такой смелой. Как воин, идущий в бой.
Она тихо рассмеялась.
— Я просто увидела, как ты стоишь один. И подумала: если никто не танцует с ним, значит, это сделаю я. Всё равно меня никто не знает, и мне нечего терять.
Он повернул голову, глядя на неё своими слепыми глазами, и она снова, как и тогда, в первую их встречу, почувствовала, что он видит её насквозь.
— Ты потеряла покой. Приобрела слепого мужа, двоих детей и кучу проблем с управлением поместьем, — усмехнулся он.
— И обрела счастье, — закончила она за него. — Ты не представляешь, Адриан, сколько людей в этом мире живут с открытыми глазами, но ничего не видят. А ты... ты видишь больше любого зрячего.
В комнату заглянула няня.
— Ваша светлость, там управляющий пришёл. Говорит, срочно.
Адриан вздохнул.
— Иди, — Эллин поцеловала его в лоб. — Я пока уложу малышку.
Он поднялся, нащупал свою трость, которую теперь носил больше для вида, чем по необходимости — рядом всегда была Эллин или кто-то из слуг. У двери он остановился.
— Эллин?
— Да?
— Спасибо.
— За что?
— За тот танец.
Она улыбнулась ему вслед.
За окном светило солнце. В детской смеялся сын. На руках тихо посапывала дочь. А в сердце у неё всё ещё звучала та самая музыка — музыка первой встречи, первого прикосновения, первого танца со слепым герцогом.
Никто не танцевал с ним тогда.
Но она танцует с ним до сих пор.
Каждый день.
---
Двадцать лет спустя
Замок Штормбергов встречал рассвет. Старые стены, помнившие немало балов и траурных церемоний, сейчас были залиты мягким золотистым светом. Где-то в парке пели птицы, и этот звук вплетался в тишину утра, делая её живой и тёплой.
Эллин сидела у окна в своей комнате. Та самая комната, куда двадцать лет назад она, испуганная и счастливая, вошёл впервые в качестве невесты. Теперь её волосы тронула седина, а на пальцах появились морщинки — следы долгих зим, проведённых в заботах о поместье, о детях, о нём.
Адриан не спал. Он лежал в постели, прикрыв глаза, но она знала — он не спит. За эти годы она научилась чувствовать его дыхание, его настроение, его мысли на расстоянии.
— Ты не спишь? — тихо спросила она, не оборачиваясь.
— Нет, — ответил он так же тихо. — Слушаю утро. И тебя.
Она улыбнулась и подошла к нему. Села на край кровати, взяла его руку в свои.
— Адриан, — начала она, и в её голосе дрогнула какая-то особенная нотка, которую он сразу уловил.
— Что случилось?
— Ничего. Всё хорошо. Просто... я думала о том дне. О бале.
Он повернул голову к ней.
— Я тоже часто думаю. Знаешь, я иногда просыпаюсь и мне кажется, что это был сон. Что я всё ещё стою у той колонны, а вокруг пустота. И я боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот сон.
— Это не сон, — она сжала его руку. — Это было наяву.
— Я знаю. Потому что сны не пахнут так, как пахнешь ты. Сны не бывают такими тёплыми.
Он притянул её к себе, и она легла рядом, положив голову ему на грудь. Так они лежали молча, слушая дыхание друг друга.
За окном окончательно встало солнце. В коридоре послышались шаги — кто-то из прислуги уже начал утреннюю суету. Где-то в дальней части замка залаяла собака.
— Эллин, — вдруг сказал Адриан. — Я хочу тебе кое-что сказать.
— Ммм?
— Ты знаешь, что я люблю тебя. Ты знаешь, что без тебя я бы так и остался той тенью у колонны. Но я никогда не говорил тебе... я никогда не говорил, какая ты на самом деле.
Она приподнялась, посмотрела на него.
— Какая?
— Ты — свет, — сказал он просто. — Ты думаешь, это ты пришла ко мне тогда, потому что пожалела? Нет. Это судьба привела тебя. Потому что только ты могла увидеть то, чего не видели другие. Только ты могла разглядеть человека там, где все видели только слепого герцога.
По её щеке скатилась слеза.
— Я не жалела тебя, — прошептала она. — Я просто... я просто не могла иначе.
— Я знаю. В этом вся ты.
Он помолчал, поглаживая её по руке.
— Помнишь, я просил тебя быть моими глазами?
— Помню.
— Ты была ими. Все эти годы. Ты показывала мне мир. Но знаешь что?
— Что?
— Ты дала мне больше, чем зрение. Ты дала мне возможность видеть сердцем. И теперь я вижу лучше любого зрячего. Потому что я вижу тебя.
Она заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам и падали на его рубашку.
— Не плачь, — прошептал он, вытирая её слёзы пальцами.
— Это от счастья, — ответила она. — Просто от счастья.
---
В этот день в замок приехали дети. Старший, Карл, теперь уже молодой офицер, высокий и статный, очень похожий на отца в молодости. Младшая, Анна, девушка восемнадцати лет, с глазами матери и улыбкой отца.
Они сидели в большой гостиной, пили чай и говорили о пустяках. Адриан слушал их голоса, и сердце его переполняла такая радость, какой он не знал даже в день свадьбы.
— Папа, — вдруг сказала Анна. — А расскажи, как вы с мамой познакомились.
Адриан улыбнулся.
— Ты же знаешь эту историю.
— Знаю. Но хочу услышать ещё раз. От тебя.
Эллин переглянулась с сыном и тоже улыбнулась.
— Хорошо, — сказал Адриан. — Это было на балу. Я стоял у колонны, как обычно. Вокруг все танцевали, смеялись, а я был один. И вдруг...
— К тебе подошла мама, — закончил за него Карл. — Мы знаем.
— Да, подошла. Самая прекрасная девушка в самом простом платье. Взяла меня за руку и сказала: «Потанцуйте со мной». И весь зал замолчал.
— А ты что почувствовал? — спросила Анна, подаваясь вперёд.
Адриан задумался. Его слепые глаза смотрели куда-то вдаль, но видели они не пустоту, а тот самый миг, ту самую ночь.
— Я почувствовал, что мир перестал быть пустым. Что в этой бесконечной темноте вдруг зажёгся свет. Я не видел её лица, но я видел её душу. И она была прекрасна.
Анна перевела взгляд на мать. Эллин сидела, опустив глаза, но на губах её играла та самая улыбка, которую Адриан не мог видеть, но всегда чувствовал.
— Мама, а ты? Ты не испугалась?
— Испугалась, — честно ответила Эллин. — Очень. Но когда я увидела, как он стоит один... Я подумала: если не я, то кто? Кто-то же должен был это сделать.
— И сделала, — тихо сказал Адриан. — И изменила всё.
---
Вечером, когда дети уехали обратно в город, они снова сидели вдвоём в той самой комнате. За окном догорал закат, раскрашивая небо в цвета старого золота и спелой вишни.
— Адриан, — позвала Эллин.
— Да?
— Я хочу тебе кое-что сказать.
Он ждал.
— Если бы можно было вернуться назад... в ту ночь... я бы снова подошла к тебе. Снова взяла бы за руку. Снова сказала бы: «Потанцуйте со мной». И ни за что на свете не променяла бы этот миг ни на что другое.
Он молчал долгую минуту. Потом протянул руку, нащупал её ладонь и поднёс к губам.
— А я, — сказал он хрипло, — я бы снова стоял у той колонны. И ждал. Даже если бы пришлось ждать сто лет. Потому что ты стоишь того, чтобы ждать вечность.
Она прильнула к нему, и так они сидели в тишине уходящего дня, два человека, которые когда-то давно, в шумном бальном зале, нашли друг друга вопреки всему.
За окном догорал закат. В парке пели соловьи. А в замке Штормбергов царил покой.
---
На следующее утро Эллин проснулась одна.
Это было странно. Адриан всегда просыпался позже неё, любил понежиться в постели, слушая, как она ходит по комнате. Но сегодня его половина кровати была пуста и холодна.
— Адриан? — позвала она, садясь.
Тишина.
Она накинула халат и вышла в гостиную. Пусто. В кабинет. Тоже пусто.
— Адриан!
Сердце её сжалось от нехорошего предчувствия.
Она нашла его в бальной зале.
Он сидел в кресле у той самой колонны из чёрного мрамора, у которой стоял двадцать лет назад. Одетый в парадный камзол, при всех орденах, с тростью в руках. Лицо его было спокойно и обращено к залу — туда, где когда-то кружились пары, где звучала музыка, где к нему впервые прикоснулась она.
Он был мёртв.
Эллин подошла, опустилась на колени рядом с ним, взяла его уже холодные руки в свои. Слёзы текли по её щекам, но она не всхлипывала. Она просто смотрела на его лицо, такое родное, такое любимое.
На губах его застыла лёгкая улыбка.
— Ты вернулся туда, — прошептала она. — Туда, где всё началось.
Она сидела с ним до самого рассвета, держа его за руку. Так же, как тогда, в первый раз.
А когда взошло солнце, она поднялась, поцеловала его в лоб и тихо сказала:
— Спасибо тебе за эти годы. За каждый танец. За каждый миг.
Она вышла из залы и закрыла за собой тяжёлые двери.
---
Эпилог
Похороны герцога Адриана фон Штормберга были пышными и многолюдными. Съехалась вся знать, приехали даже те, кто двадцать лет назад шептался за его спиной и боялся подойти к нему на балу.
Но никто не плакал, кроме одной женщины в чёрном платье, стоявшей у изголовья гроба.
Когда гроб опускали в землю, кто-то из старых графинь шепнул своей соседке:
— Говорят, она была дочерью лесничего. Представляете?
— Да, — ответила соседка. — И говорят, она танцевала с ним, когда никто не решался.
— Какая глупость. Зачем? Он же был слепой.
— А она, видно, умела видеть сердцем.
Над кладбищем плыл колокольный звон. Эллин стояла у свежей могилы, и ветер играл седыми прядями её волос.
— Ты не простился, — шептала она. — Но я знаю, ты был там. Ты ждал меня у той колонны.
Она положила на могилу простую полевую ромашку — не роскошный венок, не дорогой букет, а то, что росло в их саду, то, что он любил нюхать по утрам.
— Я приду к тебе, — пообещала она. — Не скоро. Но приду. И мы снова станцуем.
Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
А вечером, когда зашло солнце, в старой бальной зале зажглись свечи. Эллин стояла одна посреди пустого зала в том самом синем платье, которое было на ней в ту ночь. Оно было старым, выцветшим, но для неё — самым дорогим на свете.
Она закрыла глаза и протянула руку в пустоту.
— Потанцуйте со мной, ваша светлость, — прошептала она.
И ей показалось, что чья-то невидимая рука взяла её за руку.
Музыка заиграла снова. В её сердце.
Она танцевала одна в пустом зале. Танцевала с ним. С тем, кто двадцать лет назад стоял у этой колонны один, пока она не пришла.
Никто не танцевал со слепым герцогом тогда.
Но она танцует с ним до сих пор.
И будет танцевать вечно.
Конец.