Глава 1 Запретный вход
Иван не узнал бы этот квартал по названию, если бы не вывеска аптеки на углу — та самая с бликующим синим крестом, что теперь мерцал сквозь снегопад, как маяк в тумане, хотя маяка он был плохой, слишком тусклый и слишком редкий в глазах прохожих. Он шёл уже полчаса, не считая, а может, и дольше — время стало скользить по коже холодной масляной плёнкой. В висках стучала не то усталость, не то паника. Он остановился у решётки, прильнул к ней щекой — металл отдавал морозом, но внутри, за стеной, горел свет. За этим светом — стеклянная дверь, потом — сканер отпечатков, потом — запретная зона.
Но в этой зоне была одна таблетка. Её не производили больше нигде. Её нельзя было купить. Ни за какие деньги. Ни в одном городе, ни в одной стране. И только здесь — в этом закрытом филиале с ограниченным доступом — хранили запас на чрезвычайные случаи. Таблетка называлась «Ксилорин-5». Для всех — устаревший препарат. Но для его сына — последняя нить.
Мальчику было девять. Астма с рождения. Серьёзная. Не та, что лечится ингалятором и свежим воздухом, а та, что сжимает лёгкие, будто кто-то поворачивает в грудной клетке огромный винт. А Ксилорин-5 — не просто раздражитель бронхов. Он менял саму структуру клеточной чувствительности. Даже врачи говорили — волшебство. Но волшебство закончилось вместе с производством. Патент истёк. Фармогром не стал вкладываться.
— Вам помочь, мужчина?
Он обернулся. У двери стояла пожилая женщина. В толстом пальто, на голове — платок с узором из роз и лилий, как будто вытащенный из бабушкиного сундука. Глаза серые, но живые. Смотрит не сверху вниз, а ровно.
— Спасибо, — сказал он. — Думаю, нет.
— Аптека закрыта. Работает только до восьми.
— Я видел. Я просто… подумал, вдруг открыли по-новому. Слышал, где-то теперь круглосуточно.
— Круглосуточно? — она скептически приподняла бровь. — Да кто ж будет следить за аптекой ночью? Вот только камеры. И ещё этот худой парень из службы безопасности, но он появляется раз в три часа. Да и то чтобы покурить. — Она усмехнулась. — Не думаю, что он за это попадёт.
Иван кивнул. Он уже заметил всё — и камеру над дверью, и решётку снизу, и старый вентиляционный люк за углом, который плохо закрыт. Давно не ремонтировали. Он знал — в старых зданиях такого типа есть лаз, ведущий в подсобку. Карту доступа у него не было. Не было и разрешения. Был только отец, в котором страх сжимался до размера костяшки пальца и стучал по нервам, как молот.
— Вы торопитесь? — спросила женщина мягче.
Иван почувствовал, как в горле встаёт горький ком. Он просто кивнул.
— Дети?
— Сын. Ему девять. У него… трудно дышать. Нужна одна таблетка. Только она помогает.
Женщина опустила глаза, затем снова подняла. Долго глядела, будто взвешивала что-то.
— Так вы что, идёте лезть?
Он не ответил, но и не отрицал.
— А если поймают? Пойдут по судам. Всё это… серьёзно.
— А если не пойду?
Они стояли в тишине, и только ветер прошёлся по асфальту, поднимая снежную пыль. Где-то вдалеке прокричала ворона. Он не знал её имени. Не просил. Но почувствовал, что она может его отпустить — или остановить. Она вздохнула и отступила на шаг.
— Ну что ж. Женщина, которая всю жизнь ждала, пока кто-то начнёт действовать, не станет мешать тому, кто готов это сделать. Только знайте — сзади, за мусорными контейнерами, есть дыра. Кто-то давно уже выломал решётку. Внутри — старый склад, но дверь в основной корпус… может быть открыта. Когда-то у меня была подруга — фармацевт. Говорила, что терминал на вахте можно обмануть. Программа старая. Если ввести «СТОП» и нажать три раза «ПРОБЕЛ» — появится мастер-режим.
— Откуда вы знаете?
— Говорю же, подруга. Было дело. — Она чуть улыбнулась, но в этой улыбке было грусть. — Идите. Только, ради бога, будьте аккуратны.
Он хотел сказать спасибо, но слова застряли в горле. Кивнул — это было всё. Повернулся и пошёл вдоль стены, держась тени. Снег стих, но земля промёрзла. На щеке — капля, но это не дождь. Он не плакал. Просто сердце было наружу.
Через пятнадцать минут он уже стоял у вентиляционного люка. Решётка держалась на одном болте. Он сбросил куртку, протиснулся внутрь. Воздух — спёртый, пах гипсом и старой бумагой. Шарил рукой, пока не нащупал край пола. Спустился. Темно, но впереди — полоса света под дверью. Двигался на цыпочках, стараясь не задеть ящики, что стояли вдоль стен. Это был старый склад — не для клиентов. Здесь хранили просрочку, старое оборудование. Но в углу — небольшая дверь. На ней табличка: «Только для персонала».
Он вставил пальцы в щель, толкнул — заперто.
Но слева, на стене, — кабельный короб. Он помнил, что в таких зданиях часто проводят ремонт, оставляя зазоры. Присел, провёл рукой по нижнему краю плинтуса — сдвинулся. Осторожно вытащил. Зазор — как раз для руки. Достал ключ, которым пользовался когда-то на даче, и просунул внутрь. Пошарил — замок сработал. Дверь открылась.
Теперь — главный терминал. Он прошёл мимо кабинета, в котором стоял запах кофе и ручных часов — механических, тикали громко. Окно выходило во двор. Он знал, где вахта. Подошёл. Экран — темный. Надо включить.
Вставил флешку — загрузил простой скрипт, который сам и написал. Прогнал через визуальный интерфейс: ввести команду, обойти авторизацию. Программа сработала. Экран моргнул, показал логотип. Появилось окно ввода.
«СТОП» — он напечатал.
Три раза — «пробел».
Экран мигнул. Появилось: «Мастер-режим активирован. Доступ к складу. Подразделение 3В».
Он нажал. Карта здания открылась. Нужная комната — в подвале. Доступ по карте или коду. Но мастер-режим давал обход. Он выбрал «открыть дверь». Электромагнит щёлкнул. Лестница вниз.
В подвале — холод. Как в погребе. Он включил фонарик. Стены выкрашены масляной краской. На полках — ящики с маркировкой, старыми штрих-кодами. Он искал «Ксилорин-5». Прошёл вдоль первого ряда. Не было. Вдоль второго. Руки дрожали. В третьем — увидел. Маленькая коробка, серо-синяя. Надпись почти стёрлась. Схватил. Вес — как пустышка. Но внутри — пять штук. Пять дыханий. Пять дней. Может, и месяц.
— Что ты тут делаешь?
Голос сзади. Холодный. Не женский. Мужской. Грубый.
Он обернулся. Перед ним — охранник. Средних лет, в форме, рука уже на рации.
— Я…
— Стою. Не двигайся.
Иван не стал спорить. Поднял руки. Сердце — как бешеный зверь.
— Это мой сын, — сказал он. — Ему девять. У него астма. Он задыхается. Ему нужна эта таблетка. Она одна помогает. Я не мог её достать. Ни в одной аптеке… Нигде.
Охранник смотрел. Не мигал. Потом снял руку с рации.
— А почему не в карточке? У нас же есть система. Прописали бы — выписали бы.
— Её сняли с производства. Слишком дорогая. Никто не производит. Только вы… здесь хранят запас.
Охранник помолчал.
— Так вы уже знаете про запас? А как про мастер-режим?
— Подсказали.
— Кто?
— Женщина. У входа. В платке.
— Людмила Григорьевна? — усмехнулся он. — Вот ведь… Она тут каждый вечер ходит. Говорит, что прошлый муж работал фармацевтом. Наверное, и правда.
— Вы арестуете меня?
Охранник вздохнул. Подошёл ближе. Посмотрел в коробку. Открыл, взял одну таблетку. Понюхал. Усмехнулся.
— Пахнет как валериана. Старая упаковка. Срок годности — прошлый год.
— Она ещё действует. Я проверял.
— Я не врач. — Он посмотрел на Ивана. — А ваш сын… сейчас где?
— Дома. В постели. Без таблетки — не дышит больше десяти минут.
Охранник замер. Потом вынул из кармана блокнот. Написал что-то. Отвал лист.
— Возьмите. Это расписка. Напишите своё имя, адрес, телефон. И что взяли одну упаковку Ксилорин-5. Ссылаясь на чрезвычайную ситуацию. Я подпишу. Это будет формально — возврат в кредит. Но… мы её не будем возвращать. И я не буду писать в журнале. И камеры… я перезапишу кадры. На сегодняшний вечер у меня был просто обход. Ни вентиляция, ни терминал — не фиксировали.
Иван не верил.
— Почему?
— Потому что у меня тоже была дочь. Утонула. В озере. Ей было десять. Я не успел… — Он отвёл глаза. — Когда видишь отца, который бежит за жизнью своего ребёнка… трудно остановить.
Иван сжал коробку. Почувствовал, как тепло возвращается в пальцы.
— Спасибо.
— Уходите через запасной выход. Я задержусь здесь. Минут на десять.
— А вы?
— А я… останусь. Допью кофе. И скажу, что видел на улице теней. Но ничего не нашёл.
Иван кивнул. Написал данные. Протянул. Охранник поставил подпись — корявую, с нажимом.
— Идите. И пусть ваш мальчик дышит.
Он прошёл по лестнице, вышел в коридор, а потом — через черный ход. На улице — тишина. Снег снова пошёл. Медленно, как пух. Он шёл быстро, но не бежал. Сердце всё ещё билось, но уже не боясь. В мыслях — лицо сына. Открытые глаза. Широкие, как у птицы, но не испуганные. Успокоенные.
Дома он открыл коробку. Вынул таблетку. Растолок в ложке, добавил воды — как раньше. Поднёс к губам мальчика.
— Папа?
— Да.
— Ты был далеко?
— Нет. Совсем рядом.
— А пахнет… как бабушкина настойка.
— Я знаю. Это хорошо.
Он капнул жидкость на язык. Подождал. Лёгкие мальчика сработали — сначала неуверенно, потом глубже, ровнее. Иван сел рядом, не сводя глаз. Через пять минут — дыхание стало почти нормальным. Через десять — мальчик улыбнулся.
— Сейчас не страшно.
— Нет. Сейчас не страшно.
— А завтра?
— Завтра тоже не будет страшно. Обещаю.
Он сидел так всю ночь. Иногда прикасался к плечу сына — проверял, дышит ли. Каждый вдох — как победа. Каждый выдох — как покой. Утром снег прекратился. Солнце выглянуло. Тонкий луч скользнул по полу, коснулся лица ребёнка. Тот пошевелился, но не проснулся.
Иван встал, подошёл к окну. Город был серый, но чистый. Люди шли по тротуарам, одетые плотно. Кто-то с собакой. Кто-то с сумками. Всё как обычно. Только внутри — совсем другой мир.
Он подумал о женщине у аптеки. О охраннике. О том, как близко он был к краю, и как чужие руки — незнакомые, но такие родные — подхватили его в полёте.
Иногда, понял он, нелегальное — бывает священным.
Спустя несколько дней он принёс в аптеку булку тёплого хлеба, банку варенья и записку. Ни подписи, ни имени. Лишь слова:
«Он дышит. Спасибо вам обоим».
Хлеб остался на лавке у входа. Варенье — рядом. Людмила Григорьевна взяла записку, прочла. Стояла долго. Потом сложила — и положила в карман. Не сказала никому. Даже охраннику.
А утром они вдвоём — она и тот, в форме — сидели на лавочке у входа. Пили чай из одного термоса. Тихо. Без слов. Смотрели, как рассвет окрашивает фасад здания в мягкий оранжевый.
— Он вернулся, — сказал охранник.
— Вижу, — ответила она. — И хлеб свежий. Кто ж будет приносить старый.
Он усмехнулся.
— Может, это знак?
— А какой?
— Что не всё, что запрещено, — плохо. И не всё, что разрешено, — хорошо.
Она кивнула.
— Знаешь… моя подруга, фармацевт, однажды сказала: «Лекарства спасают тела. А добрые поступки — души. Но души, между прочим, тоже лечат тела».
— Философия?
— Опыт.
Молчали ещё. Потом он спросил:
— А если придут с проверкой? Что скажем?
— Правду. Что кто-то принёс хлеб. А мы его съели.
Он засмеялся — впервые за долгое время.
В тот день город не узнал, что произошло в старой аптеке. Не было заголовков, сводок, расследований. Только один мальчик дышал. Только два чужих человека почувствовали, что не всё потеряно. Только отец снова посмотрел на будущее — не как на тень, а как на свет.
А ночью, когда снова пошёл снег, Иван сидел у кровати. Сын спал. Дышал ровно. Иногда улыбался во сне.
«Ксилорин-5» — пах старостью. Но действовал. И пусть производство прекратилось — в мире остались те, кто не даёт умереть даже самым маленьким чудесам.
Иван погасил лампу. Сел в кресло. Смотрел на сына. Думал не о том, что было, а о том, что будет. О прогулках. О школе. О первой велосипедной поездке. О первом любовном письме. О взрослой жизни, которая начинается не с диплома — а с возможности просто дышать.
И в эту тишину, где каждая секунда была даром, не было места страху. Был только сон. Только дыхание. Только жизнь — тихая, как шелест снега за окном, и такая хрупкая, что, казалось, стоит дёрнуться — и всё исчезнет.
Но он сидел. Не дёргался. Не спал. Ждал. И знал — пока он здесь, мальчик будет дышать.
А этого — было достаточно.
Глава 2 Поиск спасения
На следующее утро Иван проснулся на кресле, как будто кто-то мягко опустил его в сон, сам не замечая перехода. Сын лежал на боку, голова повернута к окну, дыхание — ровное, глубокое. Ни хрипов, ни прерываний. Только лёгкий шум воздуха в носу, как у здорового ребёнка после бега. Он смотрел на него, не в силах пошевелиться. Казалось, любое движение может нарушить эту тонкую плёнку покоя, и всё, что было выиграно прошлой ночью, улетит в снежную пустоту за окном.
«Это не конец, — думал он. — Это только начало».
Таблетка сработала. Но хватит ли одной? А завтра? А через неделю?
Он встал, бесшумно, ступил босыми ногами по полу, словно боясь разбудить саму надежду. На кухне поставил чайник. Пока вода нагревалась, открыл шкаф. В углу — старая картонная коробка, перевязанная бечёвкой. В ней — бумаги. Медицинские справки, рецепты, выписки из больниц. Он вытащил всё. Разложил на столе. Дата за датой, диагноз за диагнозом. Везде одно: «бронхиальная астма тяжёлой степени, резистентная к базовой терапии». Ни один из современных препаратов полностью не помогал. Только Ксилорин-5. Только он.
Но где его теперь взять?
Фармацевт из государственной аптеки сказала в прошлом месяце: «Это миф. Такого препарата больше нет». А частные клиники? Даже за большие деньги. «Нет в наличии. И не будет». Производство остановили три года назад. Было выгоднее выпускать аналоги. Более дешёвые. Но менее эффективные.
Он сидел, глядя на бумаги, как на могильные плиты. В голове крутилась только одна мысль: «в аптеке был запас». Значит, где-то ещё могут быть. Или хотя бы данные. Кто производил? Кто контролировал склад? Куда поставляли?
— Папа?
Он обернулся. Сын стоял в дверях, в пижаме, в руке — плюшевая сова, которую ему подарила бабушка перед смертью.
— Ты сидишь в темноте.
— Я не в темноте. Просто свет не включил.
— А что ты делаешь?
— Думаю.
— О чём?
— О том, как сделать, чтобы ты никогда больше не задыхался.
Мальчик подошёл, встал рядом. Заглянул в бумаги.
— Это про меня?
— Да.
— А это поможет?
— Я не знаю. Но я хочу попробовать.
Сын положил сову на стол, уселся на стул, как большой.
— А если я попробую больше дышать?
— Ты и так дышишь хорошо.
— А если ещё лучше? Может, тогда лекарства не понадобятся?
Иван улыбнулся. Прикоснулся к лицу сына — тёплому, мягкому, живому.
— Ты уже дышишь лучше всех на свете. Это не ты должен что-то делать. Это я. Я должен найти, как тебе помочь.
— А ты найдёшь?
— Обязательно.
Он сказал это легко, но внутри всё трещало. Он не знал, где искать. Не знал, кому позвонить. Не знал, сколько времени у него есть, прежде чем следующий приступ вырвет у него ребёнка прямо из рук.
Через час он пришёл в библиотеку — старую, двухэтажную, в доме с аркой. Внутри — тишина, запах бумаги, старый линолеум. У окна — две пожилые женщины, читают журналы. У стеллажей — мужчина в пальто с зонтом, изучает карты.
— Мне нужен доступ в сеть, — сказал он библиотекарю.
— Компьютер вон там. Свободен.
Он сел. Открыл старый ноутбук — медленный, с тормозами. Ввёл запрос: «Ксилорин-5 производство остановлено». Ничего толком. Только форумы. Люди жалуются. Где взять? Кому писать? Ответ — везде один: нигде.
Но где-то был лист учета. В аптеке. Он вспомнил — перед тем как уйти, мельком увидел на терминале строчку: «Поставка: Лаборатория „Микрон“ — склад №7, Восточное направление. Дата: 14.03.2018». Это было три года назад. Но склад? Где он?
Он ввёл: «Лаборатория Микрон фармацевтика, склады». Сайт давно не обновлялся. Только архивная копия. В разделе «Контакты» — адрес: Заозёрная дорога, 112. За городом. Было указано «не для посещения». Но и не снесён.
— Вам помочь?
Он поднял глаза. Перед ним стояла женщина лет шестидесяти, в очках на цепочке. Улыбалась мягко.
— Я ищу старую фармацевтическую лабораторию. Может, у вас в архиве найдётся что-то?
— Зависит от того, что вы ищете. Мы храним старые городские справочники. И земельные планы.
— Могу я посмотреть?
— Конечно. Подождите.
Она ушла, вернулась с потрёпанной папкой. Положила на стол.
— Это план промзоны за городом. 2019 год. С тех пор многое изменилось, но… вы можете найти ориентиры.
Он раскрыл. Лист за листом — строения, дороги, подписи. И вот — «Лаб. „Микрон“ — комплекс A, B, C. Склад №7 — прилегает к железнодорожным путям, восточный сектор».
— А что там сейчас? — спросил он.
— Разобрали большую часть. Два года назад. Но говорят, что склады частично остались — для хранения архивов. Или для охраны.
— Охрана?
— Кажется, один человек остался. Старик. Живёт в будке. Смотрит, чтобы не разобрали до конца. Или чтобы не занял кто-то посторонний.
— Вы знаете его?
— Никто не знает. Но видели. Говорят, ходит с собакой. Угрюмый.
Иван закрыл папку. Сердце стучало, как в первый раз, когда сын перестал дышать.
— Спасибо.
— На здоровье, — сказала она. — Только… будьте осторожны. Там сейчас не лучшее место.
Ему не нужно было объяснять.
Через час он стоял на остановке, ожидая автобуса. Снег уже не шёл, но земля была скованной льдом. В руке — термос с чаем, бутерброды, небольшой рюкзак. В нём — фонарик, перчатки, складной нож и записная книжка. Сын остался с соседкой — тёплой, спокойной женщиной, что каждую пятницу пекла пироги и звала всех на чай.
— Ты вернёшься? — спросил мальчик.
— К ночи.
— А если снова станет плохо?
— Тогда я сразу вернусь. Обещаю.
— Ты часто так говоришь.
— И каждый раз возвращаюсь.
— Да. — Он улыбнулся. — Ты как солнышко. То появляешься, то исчезаешь. Но всегда возвращаешься.
Он прижал его к себе. Долго.
Автобус пришёл. Шумный, дребезжащий. Сел в заднюю часть. Ехал молча. За окном — поля, бывшие посёлки, бетонные плиты. Потом — старые производственные корпуса. Один из них — знакомый. С красной крышей. Сломанная вывеска: «Микрон».
Вышел. Пошёл по грязной дороге. Ветер бил в лицо. Впереди — территория. Огорожена, но где-то прутья ржавые, искривлённые. Прошёл через дыру. Справа — полуразрушенный склад. Крыша обвалилась. Слева — будка. Дымок из трубы. Возле входа — старый пёс, лежал, не лаял. Поднял голову. Посмотрел. Оценил. Решил: не враг.
Иван подошёл.
— Кто здесь? — голос изнутри.
— Меня зовут Иван. Я ищу информацию. Про лекарства. Ксилорин-5. Был ли он здесь? Что с остатками?
Дверь приоткрылась. Старик, в длинной куртке, шапке без козырька, глаза уставшие, но чёткие.
— Тебя послали?
— Нет.
— Значит, пришёл сам.
— Сын болен. Ему нужен препарат. Я знаю, что вы — охраняете.
— Охраняю не то, что нужно. Охраняю пустоту.
— Но была поставка! В 2018-м.
— Была. Привезли. Хранили. Два года. Потом приказ — списать. Уничтожить.
— Уничтожить?
— По правилам. Сгорело всё. Документы, образцы, остатки.
— Но не могли же сжечь за один раз. Может, что-то осталось?
Старик молчал. Потом посмотрел на пса.
— Ладно. Зайди. Погрейся. Расскажу.
Внутри — тепло. На плите — картошка в кастрюле. На стене — календарь 2018 года. Он сел на табурет.
— Я был кладовщиком, — начал старик. — До закрытия. Всю жизнь на этом заводе. И вот — приказ: уничтожить всё Ксилорин-5. Списать, проконтролировать, сжечь. Приехала бригада. Свои машины. Вывезли. Но… — Он помолчал. — Я не видел сжигания.
— Как это?
— Никто не видел. Закрытая операция. Под охраной. На складе был, когда увозили, но не знал — куда. Говорили — «на полигон». Но полигона в этом районе нет.
— А документы?
— Все сожжены.
— Но вы же кладовщик! Неужели не сохранили ни копии?
— Сохранил, — тихо сказал он. — И не одну.
Иван замер.
— Где?
Старик встал, подошёл к шкафу. Открыл верхний ящик. Вынул тетрадь в кожаной обложке. Передал.
— Здесь списки. Где хранилось. Какие партии. И — самое главное.
— Что?
— Номер одной из машин. Той, что увозила. И маршрут. Я записал. Просто так. По привычке. Потом думал выбросить. А теперь держу как память.
Иван раскрыл тетрадь. Трясущиеся руки. Строки чёткие, старомодные. И вот — запись: «Ксилорин-5, партия Е-887, 170 упаковок. Вывоз: 14.03.2020. Машина: Б-563-ТР. Маршрут: Микрон — склад временного хранения, филиал „Леко“ на Нижней Гати».
— Склад Леко?
— Да. У них был контракт на утилизацию. Но потом их тоже закрыли. А где — не знаю.
— А может, вы знаете человека, который работал там?
— Был один, — кивнул старик. — Николай. Прозвище — Колька-ключник. Работал на оба завода. Говорил, что знает каждый замок в городе. Потом исчез.
— Куда?
— Последний раз слышал — живёт за озером, в старом охотничьем домике. Рыбу ловит. Не любит телефонов.
— Вы помните путь?
— Я нарисую.
Он взял лист, карандаш. Начертил схему. Река. Остров. Лесная тропа. Место с крестиком.
— Если он там… поговори. Но осторожно. Он не любит, когда к нему приходят.
— А пёс?
— Мой — не кусается. Его — не знаю.
Иван смотрел на схему. В голове — не усталость, не страх, а ясность. Как после долгого прыжка — и ты уже в воздухе, и назад не вернуться.
— Спасибо вам, — сказал он. — За всё.
— Ищи, — сказал старик. — Но не думай, что лекарства — самое важное. Важнее — вера. В себя. В других.
Он кивнул. Поднялся. На выходе — пёс встал, но не двинулся.
— Будь здоров, — сказал он старику.
— И ты.
На улице — снежная тишь. Он шёл быстро. Сердце билось не от холода. От ожидания.
Три дня спустя он стоял у кромки леса. За рекой — остров. Моста нет. Только старый плот, привязанный к дереву. Он переправился. Лес густой. Снег. Тишина. Изредка — стук дятла.
И вот он — домик. Низкий, из брёвен, с трубой. Дверь приоткрыта.
Он постучал.
— Кто?
— Меня зовут Иван. Я ищу Николая. Кольку-ключника.
Пауза. Потом скрип кресла. Шаги.
На пороге — мужчина. Возраст — трудно сказать. Лицо в шрамах, глаз один прикрыт повязкой. Рука — на клюшке, но держится ровно.
— Ну?
— Я знаю, что вы работали на „Микрон“ и „Леко“.
— Работал. И что?
— Вывезли Ксилорин-5. На утилизацию. Но, возможно, не уничтожили.
— А если и нет?
— Сыну нужна эта таблетка. Он задыхается. Без неё — не доживёт до весны.
Мужчина стоял. Смотрел.
— У тебя есть доказательства?
— Только записи. И карта. И надежда.
Ключник вошёл, не говоря ни слова. Вернулся с бутылью тёмной жидкости. Налил в чашку. Подал.
— Пей. Будешь говорить — говори трезвым.
Иван отпил. Горько. С запахом хвои.
— Когда везли Ксилорин, меня попросили… не ставить печать уничтожения. Прямо на месте. Просто увезли. Но по закону, если не закрыто — может быть где угодно.
— Куда везли?
— На Нижнюю Гать. Но не в склад. В частный ангар. У одного знакомого. Там — холод, порядок. И никто не лезет.
— И вы знаете, где?
— Знал. Теперь не знаю. Но если дойдёшь до старой бензоколонки, сверни налево. Там тропа. Потом дом с красным краном.
— А кран?
— Так я его помню. Над входом. Больше — ничем не выделяется.
— А если там уже нет?
— Значит, увозили. Или украли. Но, если повезёт… лежит до сих пор. В подвале. В ящиках с маркировкой „Сельхоз“.
— Чем вы рискуете, говоря это?
— Ничем. Я уже ничего не теряю.
— Почему помогаете?
— У меня был брат. Он умер от астмы. В 1985-м. Лекарства не было. И никто не искал. Я клялся — если когда-нибудь смогу помочь… помогу.
Иван допил. Чашка задрожала в руках.
— Спасибо.
— Иди. И пусть он дышит. Очень пусть дышит.
Он ушёл. Шёл, не оглядываясь. Снег падал. Лес шептал. А впереди — надежда. Маленькая. Но настоящая.
Красного крана он не увидел сразу. Долго искал. Потом — в конце улицы. Над воротами. Тонкий, заржавевший, как память.
Вошёл. Подвал. Темно. Нашёл ящики. На одном — надпись: «Сельхозтовары». Открыл. Внутри — ряды упаковок. Серо-синие. Те самые.
«Ксилорин-5».
Он сел на землю. Не плакал. Просто сидел. Потом взял одну упаковку. Потом другую. Набрал шесть. Осторожно. Как святыню.
Домой ехал молча.
Сын спал. Иван поставил препарат в шкаф. Подошёл к кровати.
— Папа? — прошептал мальчик, не открывая глаз.
— Я здесь.
— Ты нашёл?
— Да. Нашёл.
— А теперь я никогда не перестану дышать?
— Нет. Теперь — никогда.
Мальчик улыбнулся.
— Тогда я могу мечтать.
— О чём?
— О море. О ластах. О том, чтобы плавать под водой… и не бояться, что нечем дышать.
Иван сел рядом.
— Ты всё это увидишь.
Он знал — это не конец. Но теперь у него было время.
Глава 3 Бегство сквозь тени
Он не спал третью ночь подряд. Сидел у окна, слушал, как дышит сын. Нет — не просто слушал. Считал. Вдох. Выдох. Пауза. Опять вдох. Как будто каждый цикл — это нить, и стоит одной порваться — и всё начнётся снова. Но мальчик дышал. Не идеально — где ему, с больными лёгкими и тревожной памятью клеток, — но ровно, без прерываний. Шесть дней. Шесть чудесных, немыслимых дней.
А в шкафу — препарат. Шесть упаковок. Каждая — как остров на карте выживания.
Но Иван знал: это не победа. Это передышка.
В новостях утром сообщили — о взломе в аптеке на Окружной. Камеры. Неудачные, но следы есть. Мужчина, проникший в запретную зону. Использовал старый терминал. Унёс неизвестно что. Полиция просит свидетелей — вспомнить подозрительных лиц.
Его не показали. Лица нет. Зато описан рост, пальто, часы. Часы — подарок жены. С чёрным ремешком и треснувшим стеклом.
Он снял их. Положил в ящик. Сердце сжалось. Теперь — не только страх за сына. Страх за себя. За возможность быть рядом. За то, чтобы его не унесли в камеру, пока ребёнок лежит один, задыхаясь в темноте.
Через два дня после возвращения с Нижней Гати дверь зазвонила.
Резко. Дважды. Назойливо.
Иван замер на кухне. Мальчик — в комнате, спит. Он пошёл медленно. Взял кухонное полотенце. Заслонил глазок.
— Кто?
— Служба доставки. Заказ по адресу, есть подпись.
— Какой заказ?
— Не указано. Требуется подтверждение получения.
Он не открывал. Подождал. Через минуту — шаги. Звук удаляющегося смеха. Потом — тишина.
«Доставка» в это время? Без звонка заранее? Без телефона? Он посмотрел в окно. На лестничной площадке — никого. Только следы на линолеуме, как будто кто-то стоял, потом ушёл.
Кто-то проверял.
Это была ловушка. Или проверка. Или слежка.
Он собрал рюкзак. Только самое нужное: препарат, паспорт, деньги, тёплые вещи, записную книжку с адресами. Уложил быстро, без паники. Как будто упаковывал на дачу. Но в глазах — решимость, которой раньше не было.
— Просыпайся, — сказал сыну, гладя по волосам. — Мы уезжаем.
— Куда?
— Туда, где нет астмы. И страх не лезет под одеяло.
— А вернёмся?
— Когда будет можно. А пока — просто поедем.
Он одел мальчика. Шапка. Куртка. Перчатки. Плюшевая сова — в сумку. Ни слова о беде. Только сказка: «Поездка в лес. Дом у реки. Там будут лягушки. И звёзды».
— А ты не уйдёшь?
— Никогда. Пока ты дышишь — я рядом.
Они спустились. Лифт не работал. По лестнице — тихо. Он нес сына на руках последние три пролёта. На улице — дымка. Утро, как пелена. Автобус идёт раз в полчаса. Они сели на остановке, как обычные люди. Мальчик смотрел в окно. Ветер трепал его шапку.
— Папа, а в лесу тоже бывает снег?
— Да. И тише. И мягче.
— А мы будем слушать?
— Будем.
Автобус тронулся. Он оглянулся. У подъезда — тень. Человек в тёмном. Стоит. Не двинулся. Просто смотрит.
Иван отвёл глаза. Сжал руку сына.
— Закрой глаза. Скоро будет тоннель. А в тоннелях лучше спать.
Мальчик послушался. Уткнулся в плечо.
Через час они сели на электричку. Доехали до станции «Грунтовая». Старое место. Маленькая платформа. Пара домов. За лесом — деревня. Там жила тётя Майя. Двоюродная сестра его матери. Сорок лет не виделись. Но когда-то писали письма. Толстые, в коричневых конвертах с марками.
Дом был небольшой. Крыша — старый шифер. Огород за забором. У колодца — женщина, снимала с верёвки бельё.
— Майя Петровна?
Она обернулась. Морщинистое лицо. Глаза — ясные.
— Ты… Иван? Нос у тебя мать.
— Да. Я.
— А это?
— Сын. Алексей.
— Здравствуй, мальчик. — Она подошла, прикоснулась ладонью к его щеке. — Ты холодный.
— У него астма, — сказал Иван. — Иногда трудно дышать.
— Я знаю, что такое дыхание, — тихо сказала она. — У меня была дочь. Умерла в двадцать лет. От сердца.
Он не знал, что сказать.
— Проходите, — кивнула она. — Остаётесь?
— Да. Надолго.
— Тогда помогу. У меня погреб. Там прохладно. И таблетки не испортятся.
Он посмотрел на неё. И понял — она знает. Что-то видит. Что-то чувствует.
— Спасибо.
— Не за что. Я тоже была матерью.
Они вошли. Дом тёплый. Пахнет картошкой и сушёными травами. На стене — старый образ. На полке — бабушкины варенья. В углу — кресло-качалка.
— Твоя мать часто сидела здесь, — сказала тётя Майя. — Качалась и смотрела в окно.
— Я не знал.
— А она много о тебе говорила. Даже когда болела. Говорила: «Мой Иван — добрый. Только боится брать».
— Я и сейчас боюсь.
— Но взял. Иначе бы не было мальчика. Не было бы этой дороги. — Она улыбнулась. — А я — я рада, что вижу вас.
Он сел. Выдохнул. Впервые за неделю.
А тем временем, в городе, в кабинете старшего следователя сидел человек в деловом костюме. Представился как «представитель службы контроля за фармацевтическими нарушениями». На столе — распечатка терминала аптеки, фотокопия флешки, найденной у вахтёра.
— Вмешательство в систему, — сказал он. — Взлом. Кража препарата. Уникального.
— А почему уникального? — спросил следователь. — Лекарства списываются каждый день.
— Это — не просто препарат. Это — актив. Секретная формула. И — да — снята с производства. Но не потому что устарела. Потому что кто-то заинтересован в том, чтобы её больше не было.
— Кто?
— Тот, кто выигрывает на аналогах. Крупная компания. У них патент на замену. Но Ксилорин-5 — лучше. Намного. И если он появится в массах… всё рухнет.
— И вы хотите найти вора?
— Нет. Я хочу найти препарат. Каждую таблетку. И уничтожить.
— А если его уже использовали?
— Значит, найдём того, кто использовал. И выясним, жив ли он. Потому что если жив — значит, работает. А если работает — значит, опасен.
Следователь помолчал.
— Вы серьёзно? Вы хотите уничтожить лекарство, которое спасает людей?
— Я хочу защитить рынок.
Он встал. Протянул визитку. Без имени. Только код.
— Сообщайте, если узнаете что-то.
Дверь закрылась. Следователь посмотрел на карточку. Потом вынул из ящика другую — потрёпанную, с номером телефона. Позвонил.
— Слушаю, — прошептал голос.
— Они ищут.
— Кто?
— Те. Что в костюмах. Говорят, что Ксилорин-5 — не лекарство, а угроза.
— Пусть ищут. Но они не знают, что он уже работает.
— А мальчик?
— Дышит.
— Тогда берегите их. Где бы они ни были.
— Я знаю.
Звонок прервался.
А в деревне в тот же вечер Иван сидел у костра за домом. Тётя Майя принесла чай. Мальчик спал в доме. Сова лежала рядом, как страж.
— Ты думаешь, они найдут? — спросила она.
— Не знаю. Но если найдут — заберут мальчика. Скажут, что таблетки незаконны. Что он — подопытный.
— А ты?
— Меня посадят. Или исчезну.
— Значит, нельзя возвращаться.
— Пока он не вырастет. Пока не станет взрослым. Пока его лёгкие не окрепнут.
— А если не окрепнут?
— Тогда я научусь делать это лекарство сам. Разыщу формулу. Найду химика. И начну сначала.
— Люди не так сильны, — сказала она. — Чтобы менять мир.
— Но отцы — сильнее.
Она посмотрела на огонь.
— Да. Отец — это не человек. Это стена. Даже если трескается — не падает.
Он кивнул.
— Я не хочу войны. Я хочу, чтобы мой сын дышал. Это всё.
Через несколько дней Иван поднялся на чердак. Искал старые вещи. На полке — пыльная коробка. Открыл. Внутри — фотографии. Его мать. Он в детстве. А снизу — потрёпанная тетрадь. На обложке — пометка: «Рецепты от Агаповой». Он не знал, кто это.
Открыл. На первых страницах — борщ, кисель, пироги. Потом — в середине — запись, выделенная красным:
«Ксилорин-5. Рецепт. Не для печати. Не для продажи. Для спасения. Автор: доктор Лариса Агапова. 12 апреля 1999. Завод „Микрон“. Номер лицензии: М-447-А. Не подтверждён коммерчески. Не выпущен. Причина — давление сверху».
Он перечитал.
Рецепт был. Полный. С дозировками. С компонентами. С лабораторными метками.
Он сел. Сердце — не билось. Затаилось.
Формула. Жива.
— Папа?
Он обернулся. Сын стоял в дверях. В шапке, которую забыл снять.
— Что ты нашёл?
— Всё, — сказал Иван. — Всё, что нужно.
— Включая дыхание?
Он поднял тетрадь.
— Включая дыхание. И будущее.
Мальчик подошёл. Прижался.
— А мы можем сделать ещё?
— Да. Мы можем сделать так, чтобы дышали все, кто задыхается.
— Как в сказке?
— Нет. Лучше. В сказке — один герой. А здесь — много.
Он взял ручку. Стал копировать. Аккуратно. По слогу. По цифре.
Потому что бегство — это не конец.
А начало.
И пока он писал, за окном шёл снег. Мягкий. Тихий. Как предзнаменование.
Тот, кто однажды проникся ночью в аптеку — уже не вор.
Он — хранитель.
Он — путь.
Он — тихий крик,
Который однажды станет голосом для тысяч.
Глава 4 Последний рывок
Дождь шёл третий день. Не ливень, не гроза — тихий, упорный, как плач. Стекал по окнам тёти Майи, рисовал зыбкие трещины на стекле, капал с карниза у крыльца. Лес вокруг стал влажным, тёмным, промокшим до самой глубины. Иван сидел у печки, разложив перед собой листы бумаги — аккуратно переписанный рецепт Ксилорина, строчки из тетради доктора Агаповой, выписки из старых медицинских справок мальчика. Он искал не только способ воссоздать препарат — он искал подтверждение: это возможно.
— Папа, а у тебя дрожат руки, — тихо сказал Лёва.
Он не сразу ответил. Сложил листы, спрятал в папку.
— Это дождь. От него становится холодно.
— А ты боишься?
— Нет. Просто думаю.
— О чём?
— О том, чтобы ты мог ходить в школу. Бегать. Залезать на деревья. Чтобы никто не говорил: «Не дыши глубоко». Чтобы ты жил — просто жил, как все мальчишки.
Сын задумался. Он был мал, но не глуп. Слишком много боли вокруг — не оставляет места для детской наивности.
— А если я не вырасту?
— Вырастешь.
— А если они придут?
Иван посмотрел на него. Долго. Потом притянул к себе, обнял крепко, так, что мальчик даже пискнул.
— Они могут прийти. Но я — тоже чего-то стою. Я не просто отец. Я — учёный. Я — вор. Я — беглец. И пока я рядом, никто тебя не заберёт.
За окном мелькнула тень.
Не тень дерева. Не падающая ветка. Нечто движущееся. Человек. В плаще. Стоит у края поляны. Как будто проверяет.
Иван выключил свет. Подошёл к окну боком, не выдавая себя. Посмотрел через щель в шторе.
Человек исчез.
«Ищут», — подумал он.
Не просто ищут.
Нашли след.
Сразу после ужина, когда Лёва уснул, он поднялся на чердак. Достал старую радиолу, которую нашёл в сарае — пыльную, с ручной наводкой. Пытался поймать частоту. Не городскую. Не музыкальную. Другую. Ту, где передают цифровые позывные. Где говорят на кодах. Где передают то, что не должно слышать большинство.
Через час он уловил сигнал.
— Говорит «Ласточка». Приём на 42.7. Должен быть ответ. Повтор: 42.7.
Он настроил. Голос был женский, сдержанный, но ясный.
— Приём. Это кто?
— Не спрашивайте. Скажите — у вас он?
— У кого?
— Ксилорин. Или формула.
— У меня.
— Передайте. Быстро. Они активизировались. Нашли лабораторию в Запрудье. Вывезли всё. Но не знают — где вы. Пока.
— Кто вы?
— Была фармацевтом. Теперь — тень. Как и вы. Я с Агаповой работала. Она не просто написала рецепт. Она спрятала его. В трёх местах. Вы нашли одно. Другие… под угрозой.
— А третий?
— Под охраной. Но не человека. Памяти.
— Что вы имеете в виду?
— Доктор умерла, да. Но перед смертью — записала всё на плёнку. Спрятали в детской поликлинике, где она начинала. Комната 103. Шкаф с медкартами, нижняя полка. За фальш-панелью.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что мальчику нужно больше, чем одна банка. Нужны знания. Чтобы выжить. Чтобы защититься. И… потому что я больше никому не доверяю. Только тому, кто пошёл против системы ради ребёнка.
— А если это ловушка?
— Тогда вы уже мертвы. А вы дышите. И ваш сын — тоже. Значит, повезло ещё раз.
Связь оборвалась. Радиола зашуршала.
Он сидел. Смотрел в темноту. Сердце билось размеренно. Не от страха. От решения.
— Завтра уезжаю, — сказал он наутро тёте Майе.
— В город?
— Да. В поликлинику. Надо кое-что забрать.
— А если они ждут?
— Ждут. Но я не иду как вор. Я иду как сын. За памятью.
— Тогда возьми это, — она достала из комода старый зонт. — Не для дождя. Снизу — тайник. Туда спрячь плёнку, если найдёшь.
— Откуда у вас такие вещи?
— Жила в своё время. И тоже умела прятаться.
Он поклонился. Почти по-старинному.
Через два часа он был на станции. Поезд шёл редко. Опоздал на пятнадцать минут. Стоял, прижавшись к стене. Никто не смотрел. Никто не узнал. Но он чувствовал — за ним наблюдают. То ли с крыши, то ли из машины, что стояла у обочины с потушенными фарами.
Он проехал полчаса. Вышел не на своей остановке, а двумя раньше. Пошёл пешком. Вокруг — улицы, знакомые и чужие одновременно. Каждый прохожий — потенциальный шпион. Каждый взгляд — угроза. Он шёл, как тень. Мимо ларька с мороженым, около которого раньше покупал сыну пломбир. Мимо школы. Мимо аптеки — той самой, где начиналось всё. Она была закрыта. На двери — печать.
«Уже начали чистку», — понял он.
Детская поликлиника стояла на углу, в здании старого училища. Внутри — очередь, запах йода, весёлые наклейки на дверях. Он вошёл, как посетитель. Паспорт — лежит в кармане, с поддельным именем. Называется: «Сергей Волков». Работает в теплосети. Пришёл проверить ребёнка. Документы готовы.
— Какой кабинет?
— Скажите, где комната 103? — спросил он медсестру.
— Это не приём, — удивилась она. — Там архив.
— А можно туда?
— С разрешения. Кому нужен?
— Мне. У меня сын болеет. Я ищу, где его первые анализы. Может, там упущен диагноз.
Она посмотрела в журнал. Разрешила. Только на десять минут. Сказала — не трогать папки.
Он вошёл.
Тишина. Пыль. Шкафы — застеклённые. На верхних полках — карты. На нижних — пусто, практически. Но он помнил слова: «нижняя полка, за фальш-панелью».
Осторожно провёл рукой. Левая секция — шевелится. Он нажал — щелчок. Панель открылась. Внутри — маленькая коробочка. Из тёмного пластика. Осторожно вынул. Вес — как перышко.
«Плёнка. Кассета VHS».
На ней надпись: «Для Лары. Личное. Если я не вернусь».
Он сунул в карман зонта, как показала тётя Майя. Закрыл панель. Вышел. Кивнул медсестре.
— Спасибо. Всё нашёл.
— Ну и хорошо. — Она даже не подняла глаз.
Он пошёл к выходу. Почти на улице — замер.
Камеры. Все. Направлены на коридор. Значит, его видели.
Он вышел быстро. Пошёл к автобусу. Оглянулся. За углом — двое. В тёмных куртках. Стоят. Смотрят.
«Не бежать. Не резко. Естественно».
Сел в автобус. Устроился на заднем сиденье. Зонт — между ногами. Сердце — не прыгало. Только билось. Тихо. Твёрдо.
Полчаса. Потом — пересадка. Пешком — через парк. В тени деревьев. Дождь снова пошёл. Людей — меньше. Идеально.
Но он чувствовал — следят.
У калитки деревни его ждала тётя Майя.
— Они были, — прошептала. — Двое. Спрашивали, не видели ли. Сказала — нет.
— Скоро уезжаем.
— Куда?
— Там, где можно сделать лекарство. Где можно помочь не только ему.
— А где это?
— Там, где ещё не начали бояться.
Через два дня он сидел у костра за домом. Возле — старый проектор, доставленный по частям. Зонт лежал рядом. Он достал плёнку. Включил.
На белой простыне — лицо женщины. Пожилая, но с сильным взглядом. Говорит чётко, в полной тишине.
«Меня зовут Лариса Агапова. Если вы это видите — я мертва. А Ксилорин-5 — жив. Я скрыла формулу не из тщеславия, а из страха. Врачи не слушали. Фармакорпорации хотели уничтожить. И они это сделали. Но я оставила три копии. Одну — в аптеке. Вторую — в этой плёнке. Третью — в памяти человека, которому можно доверить будущее. Этого человека я не знаю. Но я надеюсь — он уже ищет».
Она замолчала. Посмотрела в камеру.
«Ксилорин-5 не лечит только астму. Он перезапускает иммунную память. Помогает при редких болезнях. При аутоиммунных патологиях. При гиперчувствительности. Но они не хотели, чтобы об этом узнали. Потому что правда — разрушает рынок».
Плёнка закончилась.
Тишина.
Лёва сидел рядом.
— Папа, а доктор знала про меня?
— Да. Она знала про всех, кого ещё не родилось.
— Значит, она была волшебницей?
— Нет. Просто врач, который не перестал видеть людей.
Утром он разожгёт печь в сарае. Установит старый котёл. Начнёт перегонку. По формуле. По памяти старика-химика, которого помнил с завода. Начнёт с малого. С одной дозы. Потом — с пятнадцати. Потом — с сотни.
Он не знает, хватит ли у него времени.
Не знает, найдут ли его.
Но он знает одно.
Если однажды мальчик сможет вдохнуть полной грудью —
Если однажды другой отец скажет: «Ты дышишь!» —
Если однажды этот препарат окажется в руках того, кто в нём нуждается —
То тихий крик ночной аптеки
Станет голосом,
Который невозможно заглушить.