В рядах Советской Армии я частенько задумывался, каким именно органом обдумывают мысли некоторые военные. Случай с Жумановым и Ульяновым зародил у меня подозрения насчет задницы. Какого хрена Бахрам кормил вшами Вовку? Лучше бы загнал в баню, пусть бы на пинках и с тумаками, но заставил бы помыться и сбрить всю волосяную растительность. В этот час, как говориться, стало бы всем светлей. Но Вовка не помылся, остался грязным, соответственно, все бойцы Второго взвода спали «на адын нара» с вшивым солдатом. Зачем же была устроена сцена с кормлением вшами, какую пользу она принесла детишкам?
Для гражданских людей может показаться невероятным, но жестокие и бессмысленные мероприятия в армии проводились регулярно. Наглядным примером может служить солдатская побасенка:
Старшина вызвал солдата, вручил ему лом и поставил задачу:
- Подмети плац.
- Тарищ Старшина, дык метлой чище будет! – Доложил солдат.
- А мне не надо чище. Мне надо, чтобы ты задолбался.
Вполне допускаю, данная история происходила где-то на просторах нашей огромной Родины и не раз, просто мне не удалось увидеть её собственными глазами. Именно в этом состояла основная идея большого количества армейских «воспитательных мероприятий». Важно было задолбать солдата, а не изменить окружающее пространство в лучшую сторону. Солдат не предназначен для конструктивного улучшения Планеты, основное его назначение – уничтожать живую силу и технику противника, поэтому не надо ждать милости от Природы и созидательного поведения от военного человека.
Из-за горьких размышлений я вдохнул порцию плотного Рухинского воздуха, поднял правую руку, затем резко кинул её вниз и выдохнул с надрывом: - «Эх-х-хрен с ним, пойду-ка я к Брату». С таким чудесным, почти не обреченным настроением, я вывалил из расположения батальона, засунул руки по локоть в карманы штанов и почерпал в сторону Артдивизиона. Перемещение по щиколотку в афганской глиняной пыли должно называться именно так. Ты черпаешь пылищу армейскими юфтевыми полусапожками, черпаешь-черпаешь, а она как мука в кадушке, только цвет у неё желтый, её месить-не-перемесить. Подобный способ передвижения не может называться словом «помаршировал». Попробуй там марширнуть, после третьего строевого шага перестанешь видеть сам себя и задохнёшься насмерть. Поэтому я черпал ногами пылищу, прикалывался, как она вылетает струями и потоками из-под гамаш и передавал всем умозрительный «горячий привет» насчёт начищенной до блеска армейской обуви. Вот уж где поржать, так поржать! Во всём Союзе не хватит гуталина, чтобы впитать эту глиняную гадость.
Вскоре горизонтальный отрезок пути закончился, я упёрся в Рухинский косогор и начал подъём среди валунов чуть ли не на четвереньках. Выглядят горы, конечно же, великолепно и восхитительно, но жить среди них «на постояне» – сплошное наказанье. На ровных участках вязнешь и задыхаешься в пылище, на неровных вынужден ходить на полном приводе, как бобик, то есть, УАЗ-469.
Где расположен Рухинский артдивизион, я много раз слышал, там же бесконечно стреляли. Но, до сегодняшнего дня, ещё пока ни разу не видел. До духовского кладбища я добрался сам по себе, а дальше настала пора спрашивать кого-нибудь как пройти в артдивизион и где именно находятся корректировщики. Приставать с вопросами к офицерам хотелось меньше всего, армейский тригонометрический парадокс сформулирован четко: - любая кривая, расположенная в обход начальства, по итогу выйдет короче прямой, проходящей рядом с начальством. Поэтому лучше изначально обходить стороной офицеров, а вопросы задавать только солдатам и сержантам.
Возле кладбища я напоролся на группу каких-то военных, раздетых до пояса. Потные и пыльные пацаны сосредоточенно толкали сварочный агрегат колёсный, сокращенно называемый САКом. Трудовая компания мне показалась весьма мирной, и я направился к ним спрашивать дорогу в артдивизион.
В компании пацанов оказался прапорщик, он тоже толкал тележку и кряхтел изо всех сил. Прапорщик, это вроде как офицер, мне надо было бы обойти его стороной. Однако, в такой беззащитной позе он показался мне не опасным, и я решил всё же задать свой вопрос, вынул правую руку из кармана, пошкарябал репу и принялся подходить. В этот момент один из бойцов перестал толкать САК, выпрямился, обратился к прапорщику:
- Товарищ прапорщик! Дык куда мы его катим? Вы сказали – «помогите подтолкнуть». Мы помогли. Теперь уже объехали вокруг всего кладбища и вернулись туда, откуда начали. Куда мы его толкаем?
Остальные трое бойцов тоже отпустили тележку, принялись внимательно следить за губами прапорщика. Куда же они в самом деле толкают сварочный агрегат?
- Дык, это! - Прапорщик рукавом вытер пот со лба. - Мы ж его никуда не толкаем. Мы его заводим.
- А-а-а-а, блин, прапорюга! – Боец в сердцах хлопнул ладонью по жестянке агрегата! – Ёж твою медь! Тьфу! - Боец плюнул под ноги, махнул рукой и зашагал прочь от САКа. Была бы у него шапка, он, наверное, швырнул бы её об землю, настолько сильно расстроился!
- Тьфу! Тьфу! Тьфу! – поплевали себе под ноги три остальных солдата и пошагали за первым.
Вот классно! Все взяли и ушли! У кого теперь я буду спрашивать? Не у прапорщика же, я не хочу катать САК вокруг кладбища. Подумал я и поскакал вприпрыжку за уходящими в даль пацанами.
- Тьфу, - плюнул я под колёса САКа, когда пробегал рядом. Этим действием хотел показать осведомлённость насчет устройства сварочного агрегата, колёса его тележки никак не связаны с двигателем, с толкача его завести невозможно.
Пацанов я догнал почти быстро. На заданный мной вопрос о героических корректировщиках получил простой ответ, мне показали пальцем – вон их блиндаж, тот, который перекрыт артиллерийскими гильзами.
Дверь блиндажа оказалась открытой нараспашку, я подошел к ней, но прежде чем входить внутрь, решил подать какой-нибудь звуковой сигнал. Негоже просто так вваливаться в чужое незапертое помещенье.
- Тук-тук, а я говорю «эй, кто-нибудь дома?» - Прокричал я фразу из мультфильма «Винни-Пух».
- А-а-а-а-а, Димон, сколько лет, сколько зим! – Андрюха Шабанов выскочил из открытой двери с распростёртыми объятиями, сгрёб меня в охапку, несколько раз приподнял на радостях, потом поставил на почву и потащил в тень блиндажа:
– Заходи, дорогой, гостем будешь! Твой голос хрен с чьим перепутаешь! Я сейчас быстро метнусь, заварю чаю, отметим, так сказать, долгожданную встречу! А ты, пока, жопен зи зих, майне кляйне юбер швайне! - Андрюха махнул рукой в сторону заправленной солдатской койки.
- Ты на буржуйском языке заговорил? – Подколол я Брата и привалился на указанное «место парковки».
Андрюха манипулировал кружками, заваркой, сахаром и тарахтел, как репродуктор:
- В школе я изучал немецкий, мне очень по приколу было, нравился он мне шибко. В те годы я его мог всеми руками, ногами и тридцатью двумя зубами, а теперь, в армии, осталось только «цвайн сосиска унд порезать».
У меня было много времени, я слушал Брата и никуда не спешил. Вскоре он заварил насыщенный черный чай, наполнил две солдатских кружки, одну протянул мне.
- Держи! В армии всё должно быть красиво, бушлат должен быть заправлен в трусы. В такой позиции не потеряется ни одно, ни другое.
Андрюха произносил шутки собственного сочинения, а я пил чай и ощущал себя прекрасно. Как же замечательно иногда бывает на войне! Чай – не брага, конечно же, но и он чудесно заходил под приколы Брата. Так шутить умеет только он: скажет какую-нибудь хрень, а народ вокруг полчаса пожимает плечами и не может понять - плакать надо или смеяться. Андрюха обладал своеобразным, специфическим чувством юмора с тонкими намёками на толстые обстоятельства. Как он сам о себе высказался: - «На мелочи я не размениваюсь! Если что-то делаю, то сразу по большому».
Достаточно быстро Шабанов расходился, принялся размахивать руками и вспоминать наши приключения на посту Зуб Дракона. Он говорил взахлёб, хихикал, в запале проглатывал слова и перебивал сам себя:
- Мы сидели за скалой и вместе с нами сидел Ефремов! Он нам доверился… Ха-ха-ха! И всё дерьмо улетело на соседний пост! А Мампель попал под раздачу Хайретдинову! Он не обладал боковым зрением и не мог вовремя смыться! Ха-ха-ха! А Ефремов нас не ругал! А всё остальное мы получили… но попал Мампель! Ха-ха-ха! У него не было развитого бокового зрения! Он не сумел вовремя смыться!
Через несколько минут культурно начавшегося чаепития, мы оба ржали в голосину, как обкуренные анашой. Хорошо, никого не привлекли наши выкрики и приступы хохота. Хотя, по большому счету, ничего не изменилось бы, мы и без посторонней помощи умудрились скомкать собственное мероприятие. За время службы нас приучили и выдрессировали не находиться подолгу в радостном состоянии. Как говорит армейская пословица - слишком зашибись, это уже хреново. В целях сгладить зашибатость сладкого, ароматного черного чая, Андрюха непринуждённо, как будто мимоходом, вставил в своё повествование очередную историю:
- Вовремя ты пришел, до вчерашнего дня у нас в блиндаже народ целую неделю жрать не мог. Поэтому у меня скопилось столько заварки, сахара и дверь распахнута настежь. Прикинь, приносишь хавчик в блиндаж, раскладываешь, а жрать невозможно. Чем-то таким воняло, знаешь, вот знакомым чем-то. Но не говном. Чем-то таким, от чего прям выворачивает. Короче, полезли искать какое там у нас приключение завелось, искали-искали и нашли. Оказалось, взяли мы себе щенка, а эта маленькая собачка нашла большую ногу. Солдатскую, в полусапожке. Её взрывом оторвало. Там явно подрыв – всё тротилом обожжено, разворочено, кость торчит, сухожилия… вонища просто атас, а я ещё думал – «ну чем таким знакомым пахнет так омерзительно»! И запах, сладковатый такой, он влезает в носоглотку мягкой кошачьей лапкой, потом у лапки вылезают коготки, цепляют тебя за желудок и выворачивают наизнанку содержимое. При этом от тебя уже ничего не зависит - работают инстинкты.
Мне не захотелось смеяться, я судорожно сглотнул подкатившее к горлу чувство близкой блевоты. Запах подрыва никогда не уйдет из памяти и согнёт лицом к унитазу кого угодно. Зря Андрюха помянул недоброе слово, за чаем и приколами я забыл где нахожусь, расслабился, будто в Сказку попал, а теперь шлепнулся с небес на землю и оказался в Рухе, где идёт война, всё заминировано и запросто можно не дойти до дома. Что за день сегодня такой? То Бахрам с Вовкиными «мандалёшками», теперь Брат выпалил напалмом. Наверное, они все сговорились!
Чая я тоже не захотел больше, поставил кружку на стол, засобирался возвращаться в расположение Седьмой роты. За разговорами время пролетело, как стайка крокодилов над поляной помидоров. Незаметно-незаметно.
Ладно, Брат! Пойду я стойко и мужественно переносить тяготы и лишения воинской службы. Свидимся ли ещё? Свидимся, конечно же. Земля, она круглая. Хоть крокодилы и не летают.