Зимний ветер бросал в окно пригоршни сухого колючего снега, а Ольга стояла посреди комнаты с путёвкой в руках. Белый прямоугольник бумаги словно жёг пальцы. Санаторий, две недели, горный воздух и процедуры. То, о чём раньше можно было только мечтать, теперь пугало.
Пятнадцать лет. Позади осталась половина жизни, и не одной ночи порознь. Эта мысль скрутилась внутри тугим холодным узлом. Она смотрела на диван, где вечерами они с Сашей пили чай, и чувствовала, как сердце начинает ныть от одной только мысли, что его не будет рядом.
Они поженились смеха ради и по расчёту. В двадцать лет всё кажется игрой. Саша, приехавший из далёкой Киргизии, отчаянно нуждался в гражданстве, а она, Ольга, выросшая в казённых стенах детдома, — в родной душе. «Поживём — и разбежимся», — решили они тогда, расписываясь в загсе.
Но «разбежаться» не получилось. Незаметно, как речной туман окутывает берега, их дружба превратилась во что-то большее. Это не было киношной любовью с бабочками в животе. Это было глубже и тише: его забота, когда она болела, её привычка гладить его рубашки накануне важных собеседований, вечерние посиделки, когда можно было молчать вдвоём, и это молчание не было пустым.
Однажды лет через пять после свадьбы, он вдруг обнял её со спины, уткнувшись носом в макушку, и сказал тихо, почти шёпотом: «Я тебя люблю, Оль. По-настоящему». У неё защипало в носу. Она развернулась и, пряча глаза, ответила: «И я тебя. Наверное, всегда любила».
Их семья была полной чашей, вот только детей не было. Врачи только пожимали плечами, глядя в анализы: «Странно, вы здоровы. Должны быть дети». Должны, но их не было. Ольга научилась не плакать по ночам в подушку, а Саша научился молча гладить её по голове, когда она заходилась в тихой истерике после очередных «женских» дней.
— Саш, — голос её дрогнул, когда муж зашёл в комнату. — Может, ну её, эту путёвку? Я, наверное, не поеду.
Он остановился, внимательно посмотрел на неё. В его карих глазах, всегда чуть усталых после работы, мелькнуло что-то тёплое и решительное. Он подошёл, взял путёвку из её рук, будто это была не бумажка, а драгоценность.
— Поезжай, — сказал он твёрдо, но мягко. — Я хочу, чтобы ты отдохнула. Чтобы подышала другим воздухом, поспала, подлечилась. Ты же знаешь, врачи говорят, что смена обстановки иногда творит чудеса.
— А как же ты? — в её голосе звучала неподдельная тревога. — Кто тебе будет суп варить? Ты же без меня с голоду помрёшь, вон, на работе одни бутерброды жуёшь.
Саша улыбнулся той самой улыбкой, которую она любила больше всего на свете — уголками губ, но с искренним светом в глазах.
— Обещаю, с голода не помру. Честное санаторное! — он поднял руку, будто клялся. — Я и один справлюсь. А ты... ты поезжай. Отдохни за меня. Пожалуйста.
В этом «пожалуйста» было столько любви и заботы, что у Ольги защипало глаза. Она поняла: он не просто отпускает её. Он хочет, чтобы ей было хорошо. Даже ценой того, что ему придётся засыпать одному на их широкой кровати.
Ольга прижалась к его груди, вдыхая знакомый запах своего родного человека.
— Хорошо, — прошептала она. — Я съезжу. Но буду звонить тебе сто раз на дню.
Он только крепче обнял её, и за окном в вихре снега, ему почудилось, что зимний вечер стал чуточку теплее. Потому что иногда расстояние нужно только для того, чтобы, соскучившись, снова почувствовать: ты — это половина чего-то очень большого и настоящего.
Ольга стояла на балконе, подставив лицо мягкому зимнему небу. Зима в этом году выдалась на удивление ласковая — не трескучими морозами, а пушистым снегопадом, который укутывал мир в белую тишину. Снежинки кружились в медленном вальсе, падали на тёплую ладонь и тут же таяли, оставляя после себя лишь крошечную капельку влаги. Красота. Такая щемящая, что хотелось плакать.
Она думала о Саше. Представляла, как он сейчас дома: наверное, снова забыл купить хлеб, сидит в своём старом свитере с чашкой чая и смотрит телевизор без звука. Она улыбнулась своим мыслям. Всего второй день в санатории, а сердце уже ныло от разлуки.
— Любуетесь? — раздалось за спиной, и Ольга вздрогнула, будто её застали за чем-то сокровенным.
Мужчина стоял на соседнем балконе, отделённом лишь перилами. Высокий, в простом свитере крупной вязки, с чуть седыми висками и внимательными глазами. Он смотрел на неё с той лёгкой улыбкой, которая бывает у незнакомцев, когда они ищут повод заговорить.
— Испугал? Извините, не хотел. Меня Игорь зовут.
— Ольга, — ответила она суховато, без тени кокетства. Ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она кого-то здесь ищет. Она вообще никого не искала.
— Красиво? — он кивнул на снегопад. — Мне тоже очень нравится. Слушайте, тут такие леса рядом! Я завтра с утра собираюсь на лыжах. Хотите со мной? Там, говорят, ещё красивее, чем здесь. Сосны в снегу, тишина... сказка.
Ольга вежливо кивнула:
— Я подумаю.
Но внутри уже твёрдо знала: не пойдёт. Зачем? Чужие леса, чужой мужчина, этот неловкий разговор... Ей хотелось только одного: чтобы эти две недели пролетели быстрее и она оказалась дома, на своей кухне, где пахнет Сашиным кофе.
— Оля! — звонкий голос Татьяны разрезал вечернюю тишину. Соседка по комнате высунулась из двери номера. — Мы тебя ждём, идём в карты играть!
Ольга с облегчением обернулась. Идти в душную комнату, слушать женские разговоры и смотреть в карты не хотелось совершенно. Но оставаться здесь, под взглядом незнакомца, было ещё неуютнее.
— Иду, — сказала она и скользнула внутрь, даже не попрощавшись с Игорем.
В номере пахло почему-то мандаринами и лекарствами. Татьяна, энергичная женщина лет пятидесяти, уже тасовала колоду, а Марья Ивановна, их третья соседка, поправляла очки и хитро щурилась.
— Ну что, Оля, — Татьяна подмигнула, — что за молодой человек на балконе? Курортный роман наклёвывается?
Ольга поморщилась, хотя внутри кольнуло что-то похожее на смущение.
— Да нет, что вы. Просто поговорили. Он завтра на лыжах зовёт кататься.
— Пойдёшь? — вскинула бровь Татьяна.
— Не знаю... Наверное, нет, — Ольга пожала плечами и взяла карту, разглядывая её, будто там был написан ответ на все вопросы.
— Да ну, иди, — Татьяна махнула рукой. — Или боишься? — она хитро сощурилась. — А мы вот с Марьей Ивановной тоже решили завтра прогуляться. Не бойся, мы вдалеке от вас кататься будем, мешать не станем.
— Ну я-то знатная лыжница в свои шестьдесят лет! — Марья Ивановна заливисто рассмеялась, и смех у неё был молодой, задорный. — На одной лыжине всех обгоню!— Ничего, Марья Ивановна, — подхватила Татьяна, — мы потихонечку, по-стариковски. Не бросать же Ольгу одну с незнакомым мужчиной! Всё-таки нужно за молодёжью приглядывать.
Они смеялись, подначивая друг друга, а Ольга смотрела на них и вдруг почувствовала, как к горлу подступает странный ком. Такие простые, такие живые. Марья Ивановна — с её морщинками и вечным оптимизмом, Татьяна — с её заботой и желанием «приглядеть». Они были чужими людьми, но в их смехе было столько тепла, что Ольге захотелось вдруг расплакаться.
Она опустила глаза в карты, но мысли были далеко: «Идти или нет?»
Игорь. Приятный, внимательный, смотрит открыто. Ничего плохого в нём нет. Но внутри всё сжималось от одной только мысли: как она придёт в лес, будет с ним рядом, а думать — только о Саше? О том, как они когда-то давно, ещё студентами, валялись в снегу и хохотали, как ненормальные? О том, как он вчера сказал по телефону: «Скучаю. Очень. Но ты отдыхай, не смей раньше времени приезжать»?
Она боялась не Игоря. Она боялась себя. Боялась, что этот лес, этот снег, этот чужой мужчина — всё это будет неправильным без Саши. Что радость без него — это предательство.
— Оль, — Татьяна вдруг перестала смеяться и положила карты на стол. — Ты чего загрустила? Слушай, я понимаю. Ты, наверное, первый раз без мужа отдыхаешь?
Ольга подняла глаза, удивлённая её проницательностью.
— Да. Пятнадцать лет вместе. И ни разу не расставались.
— Ого, — присвистнула Татьяна. — Это срок. Ну, значит, тем более надо идти. Не для романа, а для себя. Посмотришь на лес, снег, подышишь. Мужу потом расскажешь. Он же порадуется, что тебе хорошо.
Марья Ивановна согласно закивала:
— Истинно говорю, Оленька. Любовь любовью, а дышать полной грудью надо. И одной тоже можно. Это не измена.
Ольга посмотрела на них, на эти две совершенно разные женщины, которые за один день стали ей почти родными, и почувствовала, как напряжение потихоньку отпускает.
— Ладно, — выдохнула она и улыбнулась впервые за весь вечер. — Пойду. Только если вы рядом будете.
— А то как же! — хором ответили соседки, и снова в комнате разлился их добрый, чуть шумный смех.
Ольга посмотрела в окно. Снег всё падал, кружась в свете фонаря, и ей вдруг показалось, что завтрашний день может быть совсем не страшным. А просто... красивым. И эту красоту она потом, вечером, обязательно подарит Саше — в каждом слове, в каждом вздохе, в рассказе о снежинках на ладони.
Утром, спускаясь в фойе, Ольга ещё не знала, что делает правильный шаг. Она просто шла — в новых лыжных штанах, которые Саша купил ей перед отъездом, в смешной вязаной шапочке с помпоном. И когда она увидела Игоря, терпеливо стоящего у окна, её кольнуло что-то тёплое и тревожное одновременно.
Он обернулся, и его лицо осветилось такой искренней, почти детской радостью, что Ольга невольно улыбнулась в ответ.
— Пришла! — выдохнул он, будто не верил до последнего. — Я уж думал, ты передумаешь.
— Обещала — значит, пришла, — пожала плечами Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Лес встретил их оглушающей тишиной. Сосны стояли в тяжёлых белых шубах, снег искрился под лучами неяркого зимнего солнца, и лыжня уходила вглубь, маня за собой. Они шли медленно, не торопясь, и Ольга ловила себя на том, что ей легко молчать с этим человеком. Так же легко, как когда-то с Сашей.
— Так кем ты работаешь? — спросил Игорь, нарушая тишину.
— Ты? — удивилась Ольга, но тут же спохватилась: переход на «ты» прозвучал неожиданно, хотя и естественно.
— Ну раз уж мы пошли в поход, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, — то давай на «ты». Не чопорно же: «Вы не хотите остановиться и посмотреть на дятла?»
Ольга рассмеялась. Легко, свободно, как не смеялась давно.
— Давай на «ты». Я работаю учительницей в начальных классах, — она помолчала и добавила, словно ставя невидимый забор: — И муж тоже учитель. Физрук в старшей школе.
Она сказала это специально. Чтобы он знал. Чтобы между ними сразу возникла та дистанция, которая положена замужней женщине.
Игорь кивнул, принимая информацию, но в его взгляде мелькнула тень. А потом он сказал тихо:
— Я тоже учитель. Вернее, тренер. Детей учу на лыжах бегать. Лыжная секция, знаешь? — он помолчал, глядя куда-то вперёд, на убегающую ленту лыжни. — Жена моя погибла в автокатастрофе два года назад. Ехали со сборов, автобус перевернулся... Она тоже тренером была. Вместе работали.
Ольга остановилась. Сердце сжалось от острой, чужой боли, которая вдруг стала почти своей.
— Игорь... — она не знала, что сказать. Соболезнования казались пустыми. — Мне так жаль.
— Всё нормально, — он махнул рукой, но в глазах стояла такая тоска, что Ольга отвернулась, чтобы не видеть. — Давай лучше любоваться природой. Вон, смотри, белка!
Они гуляли до самого обеда. Говорили обо всём на свете: о том, как трудно научить семилеток стоять на лыжах, о том, какие нынче пошли шумные дети в школах, о праздниках, о любимых книгах и о том, как по-разному пахнет снег в городе и в лесу. Игорь рассказывал смешные истории со сборов, а Ольга ловила себя на том, что смеётся искренне, забыв про все свои «границы».
Вечером, когда они спустились к ужину, в столовой царило оживление. Администратор, полная женщина с добрым лицом, объявила в микрофон:
— Дорогие отдыхающие! Сегодня у нас праздничный вечер! Концерт самодеятельности, а после — танцы!
Ольга сидела за столиком с Татьяной и Марьей Ивановной, когда мимо проходил Игорь. Он на секунду задержался, встретился с ней взглядом и... подмигнул. Просто подмигнул, легко и открыто, будто они были старыми друзьями.
— Обязательно приходите, всё, — сказал он, но смотрел только на Ольгу. — Я вас приглашаю.
И ушёл.
— Ой, Оля, — протянула Татьяна, проводив его взглядом, — а он ничего так. Интеллигентный.
Марья Ивановна только хитро прищурилась за очками, но промолчала.
Вечером в холле поставили стулья, принесли гитару. Игорь вышел в центр, сел на табурет, и полилась музыка. Он пел негромко, хрипловатым голосом, старые добрые песни — про снег, про любовь, про дороги. Ольга сидела, боясь дышать. Каждое слово отзывалось внутри, будто он пел только для неё.
— Оль, — зашептала Татьяна, наклоняясь к самому уху, — ты посмотри, как он на тебя смотрит! Я же говорю — влюбился мужик.
— Да ну тебя, — отмахнулась Ольга, чувствуя, как щёки заливает румянцем. — Не придумывай.
Но сама поймала себя на том, что ловит каждое его движение, каждый взгляд, брошенный в её сторону. И когда он запел: «Я готов целовать песок, по которому ты ходила», — у неё перехватило дыхание.
А потом были танцы. Игорь подошёл к ней, протянул руку:
— Потанцуем?
Она положила ладонь в его ладонь, и это было так естественно, будто они делали это тысячу раз. Медленный танец, его рука на талии. Ольга закрыла глаза и позволила себе забыться. Всего на три минуты.
На следующий день они снова гуляли. И ещё через день — опять. Игорь встречал её у входа в столовую, нёс ей поднос с едой, рассказывал смешные истории, и Ольга чувствовала, как с каждым часом тонет в этом новом, запретном, пьянящем чувстве.
— Всё-таки курортный роман, — утвердительно сказала Татьяна вечером, когда Ольга вернулась в номер, раскрасневшаяся после прогулки.
Ольга только махнула рукой, делая вид, что это ерунда. Но когда она осталась одна, когда соседки уснули, она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, и сердце колотилось где-то в горле.
«Никакой это не курортный роман, — подумала она с ужасом. — Я влюбляюсь в него. По-настоящему. До дрожи в коленях. До головокружения».
Воспоминание о Саше кольнуло острой иглой. Она представила его лицо, его улыбку, его руки... и внутри всё разорвалось на части. Как можно любить двоих? Как можно чувствовать такое к чужому человеку, когда пятнадцать лет ты считала, что твоё сердце занято навсегда?
Она села на кровати, обхватив колени руками. В окно светила луна, заливая комнату холодным серебром.
«Пора бежать отсюда. Завтра же. Нет, сегодня. С первым же автобусом».
Но внутри что-то кричало: «А может, остаться? Хотя бы на один день? Ещё на один...»
Ольга зажмурилась, чувствуя, как по щеке ползёт предательская слеза. Она не знала, что делать. Она знала только одно: то, что она чувствует к Игорю, — это не игра. Это настоящее. И это настоящее разрывает её на части.
Всю ночь в поезде Ольга не сомкнула глаз. Она сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как за белой пеленой снега проплывают редкие огоньки полустанков. В ушах всё ещё звучал голос Игоря, его смех, его «до завтра», сказанное вчера. А в груди разрывалось сердце — на две половинки, на два долга, на две любви.
«Я всё делаю правильно, — убеждала она себя. — Я еду домой. К Саше. К мужу. Пятнадцать лет — это не шутка. Это жизнь».
Она так явно представляла его лицо, когда он откроет глаза и увидит её на пороге спальни. Как он улыбнётся спросонья, потянется, обнимет и скажет: «А ты всё-таки сбежала оттуда? Соскучилась?» И она уткнётся носом в его плечо, вдохнёт родной запах и провалится в сон, забыв про Игоря, про лес, про этот дурацкий санаторий. Забыв. Если сможет.
Утром, когда поезд прибыл на вокзал, Ольга почти бежала через заснеженный город. Чемодан подпрыгивал на кочках, дыхание сбивалось, но она не чувствовала усталости. Только внутри всё дрожало мелкой дрожью — то ли от холода, то ли от предвкушения.
Вот их дом. Вот знакомая дверь. Ключ привычно скользнул в замочную скважину, щёлкнул замок — и она внутри.
И сразу споткнулась.
В коридоре, прямо у порога, стояли красные туфли. Яркие, лаковые, на высоченной шпильке. Чужие. Вызывающие. Они валялись в беспорядке — одна у стены, другая посреди коврика, будто их сбросили второпях.
Ольга замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.
«Странно, — подумала она. — Я бы такие не надела. Ни за что».
Она смотрела на эти туфли и не могла пошевелиться. В голове билась одна мысль: «Кто-то в гостях. Но кто? И почему в туфлях? Почему они здесь, в коридоре?»
Тишина в квартире была какой-то ватной, неестественной. Ольга сделала шаг, потом другой. Чемодан выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Она не обернулась. Она шла к спальне, будто её тянули невидимые нити.
Дверь была приоткрыта. Она толкнула её — и мир рухнул.
Там на их постели, на простынях, которые она сама гладила перед отъездом, спали двое. Саша — родной, её Саша, со взлохмаченными волосами — и женщина. Ольга узнала её сразу. Марьяна. Соседка с верхнего этажа, вечно крашенная блондинка с томным голосом, которая постоянно «забегала за солью».
В глазах потемнело. Пол качнулся под ногами. Ольга схватилась за косяк, но пальцы соскользнули, и она начала оседать вниз, в какую-то чёрную пустоту. Дверь, которую она толкнула, с грохотом ударилась о стену.
Спящие проснулись.
Саша вскинулся, с ужасом глядя на неё широко раскрытыми глазами. Марьяна взвизгнула и зарылась лицом в подушку.
— Оля... — голос Саши был хриплым, чужим. — Оля, подожди, это не то, что ты думаешь...
Она смотрела на него и не узнавала. Этот человек с виноватым, перекошенным лицом, с голыми плечами, с мольбой в глазах — кто он? Где её Саша? Где тот мальчик из общежития, с которым они пили чай и клялись быть друзьями?
Ей не хотелось ни кричать, ни бить, ни выяснять. Внутри образовалась звенящая пустота. Она просто развернулась, подхватила чемодан и выбежала в коридор. Красные туфли мелькнули перед глазами — насмешливые, чужие, пошлые.
Дверь квартиры захлопнулась за спиной, отсекая прошлую жизнь.
Ольга летела вниз по лестнице, не разбирая дороги. Чемодан грохотал по ступеням, но она его не чувствовала. Слёзы душили — нет, не душили, они рвались наружу вместе с криком, который застрял где-то в груди.
«Как он посмел? Как? Пятнадцать лет... Пятнадцать лет!»
Она выбежала на улицу, вдохнула морозный воздух и замерла посреди двора. Снег падал на лицо, таял на щеках, смешиваясь со слезами. Мир вокруг был белым, чистым, а внутри — чёрная яма.
«Что теперь делать? Куда идти?»
И вдруг среди этой боли, среди этого ледяного отчаяния, пришла мысль. Острая, как лезвие, и ослепительная, как вспышка молнии.
Она даже остановилась, поражённая: «Значит... я свободна?»
Слова эхом отдались в голове. Свободна. От обязательств. От клятв. От этой ноши длиной в пятнадцать лет, которая, оказывается, была такой хрупкой. Свободна.
Она почувствовала, как с души упал тяжёлый камень. Тот самый, который она носила все эти дни в санатории. Камень вины перед Сашей за свои чувства к Игорю. Камень долга. Камень «надо».
А теперь — ничего. Пустота. И в этой пустоте впервые за долгое время можно было дышать полной грудью.
Ольга вытерла слёзы рукавичкой и посмотрела на часы. Поезд обратно, туда, где санаторий отходил через сорок минут.
«Ещё успею».
Она развернулась и почти побежала в сторону вокзала. Чемодан уже не казался тяжёлым, а снег — холодным. Впереди, там, в лесу, среди заснеженных сосен остался человек, который смотрел на неё так, будто она была самым дорогим, что есть на свете.
И теперь Ольга была свободна, чтобы узнать, что это значит.
Она успела. Запрыгнула в вагон. Сердце колотилось где-то в ушах, чемодан едва не застрял в тамбуре, но Ольга смеялась. Сквозь сбившееся дыхание, сквозь остатки слёз на замёрзших ресницах — она смеялась, потому что чувствовала себя невероятно, пугающе свободной.
Всю дорогу она просидела у окна, глядя, как уплывают назад городские окраины, сменяясь белыми полями и тёмными перелесками. Мысли путались, но одна была яснее других: «Я еду к нему. Я имею право. Теперь имею».
Она не думала о Саше. Не позволяла себе. Боль притаилась где-то глубоко, свернулась клубком и ждала своего часа, но сейчас Ольга отгородилась от неё стеклом вагона, стуком колёс, мерным покачиванием состава. Сейчас она хотела думать только об Игоре. О его улыбке, о том, как он подмигнул ей тогда, в столовой, как пел, глядя только на неё, как бережно поправлял ей шарф перед прогулкой в лес.
В санаторий она приехала к вечеру. Знакомое здание с колоннами светилось тёплыми окнами, и у Ольги перехватило дыхание. Она уезжала отсюда, раздираемая чувством вины. А теперь возвращается — с чистым сердцем.
В холле играла негромкая музыка. Кто-то из отдыхающих играл в бильярд, кто-то сидел в креслах с книгами. Ольга прошла к стойке администратора.
— Олечка! А мы вас потеряли! — всплеснула руками женщина за стойкой. — Думали, вы домой уехали, путёвку прервали.
— Я передумала, — улыбнулась Ольга. — Можно вернуться в свой номер?
— Конечно, милая! Только соседки ваши, Татьяна с Марьей Ивановной, уже разъехались. У них путёвка закончилась. Вы одна будете.
Ольга кивнула и взяла ключ. Поднимаясь по лестнице, она ловила себя на том, что ищет глазами Игоря. В столовой его не было, в холле — тоже. Сердце тревожно сжалось: «А вдруг он уехал? Вдруг я опоздала?»
Она вошла в номер, бросила чемодан и вышла на балкон. Тот самый, с которого всё началось. Снег всё так же кружился в свете фонарей, падал на перила, на руки, на ресницы. Только теперь Ольга не чувствовала щемящей тоски. Только нетерпение.
— Вернулась? — раздалось с соседнего балкона.
Ольга вздрогнула и обернулась. Игорь стоял там, в своём неизменном свитере крупной вязки, и смотрел на неё так, будто не верил своим глазам.
— Я... я вернулась, — выдохнула она.
— Я думал, ты уехала насовсем. Искал тебя утром, а мне сказали, что ты сбежала, — голос его дрогнул. — Оль, что случилось? Почему…?
Она смотрела на него — на его встревоженное лицо, на снежинки в волосах, на руки, сжимающие перила так, будто он боялся упасть, — и понимала, что не может рассказать ему всё прямо сейчас. Не может сказать: «Я застала мужа с любовницей». Это было слишком личным, слишком болезненным. Слишком сырым.
— Я поняла, что мне нужно было вернуться, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Сюда. К тебе.
Он замер. В его взгляде мелькнуло недоверие, надежда, страх.
— Оль... ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает, — она улыбнулась. — Ты пригласишь меня завтра на лыжах? Или передумал?
Игорь рассмеялся — счастливым, облегчённым смехом, от которого у Ольги потеплело в душе.
— Завтра? Я готов хоть сейчас! — он перегнулся через перила, будто хотел дотянуться до неё. — Олька... ты даже не представляешь, как я рад, что ты вернулась.
— Представляю, — шепнула она. — Потому что я тоже рада.
Они стояли на своих балконах, разделённые несколькими метрами пустоты, но между ними уже не было преград. Снег падал, укрывая землю белым, чистым покрывалом, и Ольга вдруг подумала, что, может быть, это не просто снег. Может быть, это знак. Начало чего-то нового.
— Игорь, — позвала она тихо.
— Да?
— Спой мне сегодня? Ту самую песню. Про песок, по которому я ходила.
Он улыбнулся той самой улыбкой — уголками губ, но с таким теплом, что у Ольги перехватило дыхание.
— Для тебя — хоть всю ночь. Встретимся в холле через полчаса?
Она кивнула. И когда он скрылся в глубине своего номера, Ольга ещё долго стояла на балконе, глядя на снегопад и чувствуя, как внутри разгорается робкий, тёплый огонёк.
Всё будет хорошо. Она не знала как, не знала когда, но точно знала одно: она сделала правильный выбор. Не потому, что сбежала от мужа-предателя. А потому, что вернулась к тому, от кого не захотела уезжать.