Чайник закипел, я заварила свежий чай, достала из хлебницы вчерашний кулич. Светка любит с изюмом. Внучка, четыре года, кудрявая, шустрая — глаз да глаз. Мать её, моя дочь Ирина, на работе с утра до ночи, менеджер в крупной фирме. А я на пенсии, мне не трудно. Посидеть, погулять, сказку почитать. Светка ко мне с пелёнок привыкла. Своя, родная.
Ключ в замке повернулся. Я удивилась — Ира обычно в семь, а тут только пять. Вышла в прихожую. Стоит дочь, бледная, пальто нараспашку, в руках конверт какой-то.
— Мам, — говорит, а голос чужой. — Мам, тут такое дело...
— Что случилось? Заболела? С работы отпустили?
— Нет, не заболела. — Она разделась, прошла на кухню, села. — Мам, я заявление подала на алименты.
Я даже присела рядом. С Олегом они развелись, когда Светке год был. Он пил тогда сильно, работу потерял, руки распускал. Ира собрала вещи и ушла. Я не осуждала. Сама через такое прошла. Олег потом год где-то пропадал, потом объявился, вроде на стройку устроился, даже звонил пару раз, обещал помогать. Но не помогал. А Ира и не просила.
— Зачем тебе алименты? — спрашиваю. — Сами справляемся. Он же опять начнёт, приставать будет, требовать...
— Пусть требует. — Ира губы сжала. — Я имею право. Это для Светки, не для меня. Сад платный, продукты, одежда. А он пусть хоть копейку, но даст. По закону.
Спорить я не стала. Дело молодое, им виднее. Только сердце почему-то неспокойно заныло. Зазря, думаю. Не надо ворошить.
Через неделю Олег объявился. Пришёл с утра, когда мы со Светкой в песочнице гуляли. Я его сразу узнала — похудел, поседел, но глаза те же, бегают. В руках пакет с мандаринами и чупа-чупсами.
— Здрасьте, Зинаида Петровна, — говорит, а сам на Светку смотрит. — Дочка-то моя как выросла. Света, иди к папе.
Светка за мою ногу спряталась, выглядывает. Чужой дядя, не знает она его. Я пакет взяла, чтоб не стоял как чужой.
— Проходи, Олег. Ира на работе, вечером придёт.
— Да я к ней не особо. — Он присел на лавочку, закурил. — Я к дочке. Имею право.
Просидели мы с ним час. Он рассказывал, что пить бросил, что на вахту собирается, деньги будут. Я молчала, слушала. Врать вроде не врал, но что-то не то. Глаза не держит, всё по сторонам зыркает.
Вечером Ире рассказала. Она плечами пожала:
— Пусть приходит, раз бросил. Может, и правда поможет.
С того дня Олег зачастил. Каждые выходные приходил. То конфеты принесёт, то книжку. Со Светкой играл, на качелях катал. Светка привыкла, даже радоваться стала: «Папа пришёл!» Я радовалась вместе с ней. Думала, может, и правда наладится. Мало ли, люди меняются.
А вчера он пришёл с утра пораньше, когда я ещё в халате была, завтрак собирала. Вошёл, даже не разделся. Стоит в прихожей, сверху вниз смотрит.
— Зинаида Петровна, я Свету забираю.
Я ложку выронила.
— Куда забираешь?
— К себе. Жить. Я квартиру снял, однокомнатную, рядом с работой. Буду дочку воспитывать.
— Олег, ты что, с ума сошёл? — Голос у меня сел, руки задрожали. — Какая квартира? Ты её ни разу в жизни не воспитывал! Она с пелёнок со мной, она без меня не уснёт!
— Привыкнет. — Он достал телефон, посмотрел на время. — Я сейчас на разводку, через час вернусь. Вы её соберите. Одежду, игрушки, что там надо. И документы мои, на Светку.
— Какие твои документы? — Я к стенке прижалась, потому что ноги не держали. — Олег, опомнись. Ребёнку четыре года, она тебя толком не знает! Ты приходил поиграть, а теперь забирать? Это как?
— А вот так. — Он шагнул ко мне, и я впервые за долгие годы испугалась. Не ударит, нет, но глаза холодные, чужие. — Я отец. По закону имею полное право. Вы тут нянька, а я отец. Или вы думали, я буду на вас всю жизнь работать? Вы с Иркой на меня алименты повесили, так я теперь сам буду дочку растить. Имею право.
— Какие алименты? — Я ничего не понимала. — При чём здесь...
— При том. — Он дверь открыл. — Через час буду. Чтоб собрана была.
Дверь хлопнула. Я села прямо на пол в прихожей. В груди похолодело, сердце колотилось, как птица в клетке. Светка из комнаты вышла, увидела меня, испугалась:
— Баба, ты чего на полу?
— Ничего, доченька, ничего. — Я встала, руки отряхнула. — Иди, поиграй пока.
Позвонила Ире. Та сначала не поверила, потом закричала в трубку:
— Не смей! Не отдавай! Я сейчас приеду!
Приехала через сорок минут, заплаканная, злая. Обняла Светку, шепчет:
— Никуда ты не поедешь, слышишь? Никуда.
А Олег ровно через час явился. Не один — с участковым. Молодой лейтенант, лет двадцать пять, в форме, фуражку в руках мнёт.
— Гражданка говорит, по закону отец имеет право забирать ребёнка, если нет решения суда об ограничении. Вы не препятствуйте.
Я на него посмотрела. Молодой ещё, глупый. Бумажки читал, а жизни не знает.
—А то говорю что он пил, что руку на жену поднимал, что ребёнка три года не видел, это не считается?
— Считается, — отвечает. — Но это надо доказывать. В суде. А пока...
Олег Светку за руку взял. Та упирается, плачет:
— Баба! Баба, не хочу!
— Света, это папа, — говорит Олег, а у самого лицо каменное. — Поедем, я тебе игрушки купил. Новые, красивые.
— Не хочу игрушки! К бабе хочу!
Я шагнула вперёд, хотела вырвать, но участковый руку выставил:
— Не надо, гражданка. Хуже будет.
Ира закричала, бросилась, но участковый её тоже остановил. А Олег подхватил Светку на руки, пакет с вещами забрал и вышел. Светка орала так, что в подъезде эхо гуляло.
Я за ними на лестницу выбежала, смотрю в пролёт. А он идёт вниз, Светка через плечо вырывается, ручонки ко мне тянет:
— Баба-а-а! Не отдавай!
Дверь подъезда хлопнула. Всё стихло.
Я домой зашла, дверь закрыла. Ира на кухне рыдает, в стену кулаками бьёт. А я села на табуретку и смотрю в одну точку. На стене фотография висит — Светке год, я её на руках держу, она смеётся, беззубая такая. Рядом Ира с Олегом, ещё не разведённые, счастливые, дураки.
Руки до сих пор дрожат. Встала, пошла чайник ставить. А сама думаю: как она там? Есть хочет? Не плачет? Ингалятор я в пакет положила или нет? А если ночью аллергия? Он же не знает ничего. Он же даже не спросил, что она любит, чего боится, как засыпает.
Допила чай, пошла в Светкину комнату. На полу машинки, кукла без платья, книжка раскрытая. На кровати одеяло сбито — она всегда во сне крутится. Я одеяло поправила, подушку взбила. Села на край.
В груди пустота. Холодная, гулкая. Как в колодце.
Включила телевизор, чтобы тишины не слышать. Там какие-то новости, про погоду, про политику. А я сижу и слышу только одно: «Баба-а-а! Не отдавай!»
Стемнело. За окном фонари зажглись. В соседнем доме окна горели, там люди ужинали, смеялись, жили. А у нас тихо. Только Ира в своей комнате всхлипывает.
Я встала, пошла к телефону. Набрала номер, который давно знала, но никогда не звонила. Трубку долго не брали, потом сонный голос ответил:
— Алло?
— Валентина Ивановна, — говорю. — Это мать Светы, Ирина моя дочь. Олег ваш... он внучку нашу забрал. Вы знаете?
В трубке молчание. Потом вздох.
— Знаю. Он говорил. Сказал, что дочку забирает, растить будет.
— Валентина Ивановна, — говорю, а у самой голос срывается. — Он же её никогда не видел! Она там плачет, наверное, есть хочет... Он не знает ничего! У неё аллергия на молоко, она без ингалятора...
— Зинаида, — перебила она. — Я тебе чем помогу? Я сыну не указ. Он мужик взрослый, сам решает.
— Так внучка же! Родная кровь! Вы бы пришли, поговорили...
— Не лезу я, — отрезала. — Сами разбирайтесь. Извини.
И трубку положила.
Я постояла, послушала гудки. Потом положила телефон и пошла на кухню. Достала с полки банку с вишнёвым вареньем, которое Светка любила. Открыла, понюхала. Пахнет летом, деревней, спокойствием.
А в груди всё та же пустота. И ничем её не заполнить.