Раиса Захаровна стояла у плиты и смотрела, как шипит масло на сковороде. Руки делали привычное дело — переворачивали котлеты, помешивали гречку, — а в голове было пусто и горько. Из комнаты доносились привычные звуки: клацанье клавиатуры, гул вентиляторов системного блока и приглушенные маты в гарнитуру. Игорь снова рубился с кем-то в танки.
Ему тридцать лет. Тридцать! А он сидит у неё на шее так плотно, будто прирос.
— Игорь, будешь есть? — крикнула она, хотя знала ответ.
— А чё даёшь? — донеслось из комнаты.
— Котлеты.
— С хлебом? А макароны есть?
— Есть гречка.
— Не, гречку не хочу. Давай пельмени свари. И сметаны побольше положи.
Раиса Захаровна вздохнула и полезла в морозилку за пельменями. Вчера он не хотел пельмени, потому что "тесто толстое". Позавчера вылил суп в раковину, сказал, что пересолила. Ест он действительно за троих: тарелка супа, второе с горкой, чай с тремя бутербродами и конфеты к чаю. А она, Раиса, уже давно привыкла доедать за ним корки хлеба и доливать кипяток в пустой чай.
Она поставила тарелку с пельменями на край его стола, заваленного проводами и пустыми банками из-под энергетиков. Игорь даже не посмотрел на неё, только буркнул:
— Вилку забыла.
Она молча принесла. А когда повернулась, чтобы уйти, он рявкнул на монитор:
— Куда прешь, ненормальный?! — И со всей силы шарахнул кулаком по столу. Чашка подпрыгнула и опрокинулась, чай пролился прямо на клавиатуру.
— Игорь! — не выдержала Раиса. — Да что ж ты творишь! Я же тебе только что полы помыла! Опять грязно!
— Мать, не начинай, — устало и зло процедил он, вытирая руки о футболку. — У меня тут игра летит.
— Какая игра?! Тебе на работу надо! Люди в твои годы уже семьи заводят, ипотеки платят, а ты...
— А у меня доля в квартире! — перебил он её, резко повернувшись на стуле. Лицо у него было красное, глаза злые, совсем не детские. — Я у себя дома! Что хочу, то и делаю. Захочу — вообще тебя отсюда выставлю, поняла?
У Раисы Захаровны подкосились ноги. Она схватилась за косяк двери. "Выставлю". Её Игорь, её кровиночка, которую она тащила в музыкальную школу, которому покупала джинсы, отказывая себе в новом пальто, теперь грозится выставить её на улицу.
— Господи, за что мне это... — прошептала она, уходя на кухню, чтобы он не видел её слез.
Она села на табуретку и уставилась в стену. Как его выгнать на работу? Как? Она пробовала и лаской, и криком. Однажды выключила интернет. Игорь тогда разнёс половину прихожей, пнул ведро, проломил гипсокартон в коридоре и орал так, что прибегали соседи. Сказал, что если она ещё раз тронет интернет, он её "уроет". Потом, правда, извинился, сказал, что погорячился, обнял её и попросил денег на новую видеокарту.
Она дала. С пенсии. А что делать? Он же сын.
Но сегодня, после этих слов про квартиру, что-то в ней надломилось. Она смотрела на свои руки, распухшие от работы, на дешёвый халат, купленный три года назад, и вдруг поняла страшную вещь: она боится собственного сына. И она его ненавидит.
Она ненавидит его жирные пальцы, которыми он тыкает в клавиши, ненавидит его храп по ночам, ненавидит этот запах немытого тела и энергетиков. Она ненавидит себя за то, что вырастила монстра, и за то, что у неё не хватает духу взять в руки палку и вышвырнуть его вон вместе с компьютером.
Мысль о том, чтобы обратиться к участковому, приходила к ней не раз. Но как она переступит порог? Как скажет: "Заберите моего мальчика, он меня бьёт словом и проедает всю мою пенсию"? Стыдно. Стыдно перед соседями, перед умершим мужем, перед самой собой.
Игорь вышел на кухню через час, бросил пустую тарелку в раковину мимо и не оборачиваясь, бросил:
— Мать, деньги на карту кинь. Мне на подписку в игре завтра платить. Тысячи три. Ты же у меня мать, не дашь пропасть?
Раиса Захаровна молчала. Она смотрела на тарелку и думала о том, что её квартира, её жизнь и её любовь уже давно разбиты вдребезги. А выгнать его... Она не знает как. Потому что тридцать лет она учила его только одному: что мама всё стерпит.
А как выгнать — она правда не знает. Потому что тридцать лет учила себя, что он — главное в её жизни. А теперь главное в её жизни жрёт её пенсию, сидит на её шее и ждёт, когда она сдохнет, чтобы завладеть квартирой окончательно.
Она смотрела в окно на темнеющую улицу и думала: если она сейчас возьмёт и уйдёт? Прямо сейчас? В чем есть? Но куда? И как оставить квартиру? Ведь это всё, что у неё есть.
А из комнаты доносилось привычное: клацанье, взрывы, маты и его победный крик, когда он кого-то там победил. Сынок играет. Сынок счастлив. А мать... А что мать? Мать потерпит. Мать же всегда терпит.