Люба закрыла за сыном дверь и прислонилась спиной к прохладному металлу. Внутри всё похолодело, но не от страха, а от внезапного, ошеломляющего облегчения. Наконец-то. Свершилось. Максим, её любимый, но шумный, как стихийное бедствие, сын, умотал в университет. В другой город. На целых четыре года, а может, и навсегда.
Она прошла на кухню, налила себе бокал вина и села у окна. Сорок лет. Всего сорок. Часики тикают, но теперь они тикают для неё. Впереди — свобода. Никаких больше родительских чатов, где каждая вторая мамаша — не женщина, а катастрофа. Никаких гор грязной посуды. Никаких ненавистных макарон с сыром, от запаха которых её мутило последние десять лет, но которые Максим поглощал как не в себя.
— Ну и что? — спросила она тишину. — Теперь поживём?
Планы у неё были наполеоновские. Танцы по средам. Путешествия с Гришей, её мужем, который последние годы работал как вол, чтобы оплатить репетиторов. Идеальный порядок. Тишина. Господи, как она мечтала о тишине!
Идиллия продлилась ровно три часа.
Гриша вернулся с работы, и Люба сразу поняла: что-то случилось. Он выглядел как побитый пёс — плечи опущены, взгляд в пол. Обычно он влетал в квартиру, шутил, пытался её ущипнуть, а тут — словно пешком дошёл от Рима до Москвы.
— Ты чего? — спросила Люба, чувствуя, как сердце сжалось. — На работе проблемы?
Гриша прошёл на кухню, тяжело опустился на стул.
— Леша умер.
Люба замерла. Алексей был не просто другом, он был их палочкой-выручалочкой, крёстным Максима.
— Как? — только и смогла выдавить она. — Тромб?
— Сердце. На работе, прямо за столом.
Она покачала головой. Молодой же мужик, сорок два всего. Жизнь ведь всего одна, и так глупо оборвалась.
— А Рита? — вдруг вспомнила Люба.
У Алексея осталась дочка. Шесть лет. Жена его умерла при родах, он тянул девчонку один. Из родни — только бабка, божий одуванчик, которая сама себя с трудом обслуживает.
Гриша поднял на неё глаза. В них было столько боли и какой-то щенячьей надежды, что Любе стало не по себе.
— Люб, её в детдом заберут. Бабушка не потянет, там деменция начинается. Опека уже в курсе.
— И что? — Люба напряглась. В горле пересохло.
— Я не могу этого допустить, Люба. Лешка мне жизнь спас в девяностых, ты же знаешь. Я не могу его дочь сдать в систему.
Люба смотрела на мужа и не верила ушам.
— Ты серьёзно? — её голос дрогнул. — Гриша, ты сейчас серьёзно?
— Я хочу оформить опеку.
В кухне повисла звенящая тишина. Люба чувствовала, как кровь отлила от лица. Опеку. Ребёнка. Шестилетнюю девочку.
— Ты в своём уме? — прошептала она. — Гриша, мы только выдохнули! Максим уехал! Мы хотели жить для себя!
— А что делать? — Гриша сжал кулаки. — Бросить её? Она же маленькая совсем.
— У нас нет сил, Гриша! Нет ресурса! Я не хочу снова в это влипать! Садики, сопли, уроки, косички... Я не хочу! Я устала!
Она не кричала. Она просто констатировала факт. Её мечта о свободе, такая близкая, такая осязаемая, рушилась на глазах. Этот сладкий пирожочек, её муж, решил сыграть в благородство за её счёт. Ведь понятно, что вся бытовуха ляжет на неё. Он будет деньги зарабатывать, героем себя чувствовать, а она — снова у плиты, снова «мамочка», только теперь чужому ребёнку.
— Люба, это не обсуждается, — тихо, но твёрдо сказал Гриша. — Я завтра еду в опеку узнавать документы.
— Не обсуждается? — Люба прищурилась. — А моё мнение тебя не волнует? Я здесь кто? Мебель? Прислуга?
— Ты — моя жена. И я надеюсь, что у тебя есть сердце.
— Сердце у меня есть! — Люба встала. Скулы свело от обиды. — А ещё у меня есть право на свою жизнь. Которую я откладывала двадцать лет!
Она вышла из кухни, хлопнув дверью. Заперлась в спальне. Её трясло. Мерзавец несусветный! Как он мог? Просто поставить перед фактом. Свалился на голову со своим благородством.
Весь вечер они не разговаривали. Гриша сидел в гостиной, смотрел в одну точку. Люба лежала в темноте, глядя в потолок. Внутри всё кипело. Она представляла, как собирает вещи. Как говорит: «Разбирайся сам, дорогой». Как уезжает на море одна.
Но ночью ей приснился сон.
Она видела Максима маленьким. Он стоял посреди огромной, пустой комнаты и плакал. А потом его лицо изменилось, и это был уже не Максим, а девочка с огромными, испуганными глазами. Она тянула к Любе руки, но Люба отворачивалась, уходила, а девочка беззвучно кричала ей вслед. И этот крик был страшнее любого шума.
Люба проснулась в холодном поту. Сердце выпрыгивало из груди. Она села на кровати, жадно глотая воздух. Часы показывали пять утра.
Она прошла на кухню, выпила воды. Руки дрожали. Она вспомнила Риту. Тихая, запуганная девочка. То ещё развлечение для отца-одиночки. А теперь она совсем одна.
«От добра добра не ищут», — подумала Люба. — «Но и зло творить нельзя».
Она сидела и смотрела в окно, как занимается рассвет. Злость ушла, осталась только тяжёлая, давящая усталость. Она понимала: старая жизнь, та, о которой она мечтала вчера днём, кончилась, так и не начавшись. И ладно. Видимо, так было надо.
Когда Гриша проснулся и вышел на кухню, Люба уже варила кофе. Она выглядела уставшей, с синими кругами под глазами, но спокойной.
— Ладно, — сказала она, не оборачиваясь. — Узнавай, какие документы нужны. Но учти, Григорий: я не нанималась в няньки. Будешь помогать. По полной программе.
Гриша выдохнул, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Подошёл, обнял её сзади, уткнулся носом в макушку.
— Спасибо, — шепнул он. — Я знал, что ты поймёшь.
— Иди ты, — беззлобно буркнула Люба. — Достал уже со своим геройством. Кофе будешь?
Рита переступила порог их квартиры через месяц. Тоненькая, как берёзка, с огромным рюкзаком за плечами, который казался больше её самой. Она стояла в прихожей, опустив голову, и не смела пошевелиться.
Люба смотрела на неё и чувствовала странную смесь жалости и глухого раздражения. Ну вот, приехали. Здравствуй, новая жизнь.
— Проходи, чего застыла? — сказала Люба, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разувайся. Тапки вон там, розовые. Купила вчера.
Рита молча сняла ботинки, аккуратно поставила их в ряд. В отличие от Максима, который разбрасывал обувь по всему коридору, эта девочка вела себя так, словно боялась занять лишний сантиметр пространства.
Первые недели прошли в странном напряжении. Рита была невидимкой. Она часами сидела в выделенной ей комнате (бывшей детской Максима), рисовала или просто смотрела в окно. Она не бегала, не шумела, не просила включить мультики.
Любу это пугало. Максим в её возрасте был сущим наказанием, ураганом. Он верещал, требовал внимания, ломал игрушки. А эта — как мышка. Сидит и молчит.
«Уж лучше бы орала», — думала Люба, проходя мимо закрытой двери. — «Хоть понятно было бы, что живая».
Гриша старался. Он приходил с работы пораньше, возился с Ритой, читал ей. Но Люба видела: девочка всё равно смотрит волчонком. Травмированный ребёнок. Мать умерла, отец умер. Теперь какие-то чужие тётя и дядя.
Люба готовила. Опять эти кастрюли, сковородки. Семейный бюджет трещал по швам — пришлось угрохать кучу денег на одежду для Риты, на обустройство комнаты, на врачей. О путешествиях можно было забыть.
Однажды вечером Люба сварила макароны с сыром. По инерции. Просто потому, что было лень выдумывать что-то другое. Она поставила тарелку перед Ритой.
— Ешь.
Девочка взяла вилку, попробовала. И вдруг её глаза расширились. Она начала есть быстро, жадно, словно не ела неделю.
— Вкусно? — спросила Люба, наблюдая за ней.
— Очень, — тихо ответила Рита. — Папа так не умел. У него всегда слипались.
У Любы внутри что-то дрогнуло. Словно в самой душе больно укололо. Она вспомнила Алексея — вечно растрёпанного, пытающегося быть идеальным отцом.
— Ещё будешь? — спросила она мягче.
— А можно?
— Нужно. Разожралась бы хоть немного, а то смотреть страшно, кожа да кости.
Рита едва заметно улыбнулась. Это была первая улыбка за всё время.
Лёд таял медленно. Люба не форсировала. Она не пыталась заменить мать, не лезла с объятиями. Она просто была рядом. Кормила, стирала, проверяла, как Рита заправила постель.
«Не женщина, а функция», — иронизировала она про себя. Но раздражение уходило.
Как-то вечером Люба сидела в кресле с книгой. Гриша задерживался на работе. Рита тихонько вышла из своей комнаты и встала в дверях.
— Тётя Люба...
— Чего тебе? — Люба не отрывала глаз от страницы.
— А вы можете мне почитать? Папа читал мне перед сном. «Волшебника Изумрудного города».
Люба вздохнула. Отложила свой детектив. Посмотрела на девочку. Та стояла в пижаме, с книжкой в руках, и смотрела с такой надеждой, что отказать было невозможно.
— Ладно, тащи сюда свою макулатуру.
Рита забралась с ногами на диван, прижалась к Любиному боку. Она была тёплая, пахла детским шампунем и молоком. Люба начала читать. Сначала механически, потом втянулась.
Гриша, вернувшись домой, застал их спящими на диване. Люба обнимала Риту одной рукой, книга валялась на полу. Он стоял и смотрел на них, боясь дышать. Аж выдохнул от облегчения.
Полгода пролетели незаметно. Официальное удочерение прошло буднично. МФЦ, суды, бумажки. Люба действовала как швейцарские часы — собирала справки, ругалась с чиновниками, которые пытались втюхать какие-то лишние обязательства.
— Вы же понимаете, это ответственность, — бубнила тётка в опеке.
— Женщина, я сына вырастила, не учите меня жить, — парировала Люба. — Давайте документы.
Максим приехал на каникулы. Люба переживала: как он примет «конкурентку»? Но сын, увидев Риту, просто сказал:
— О, прикольно. Теперь у меня есть сестра. Мелкая, будешь в приставку играть?
И Рита, эта тихая мышка, вдруг расцвела. Она ходила за Максимом хвостиком, смеялась над его шутками.
Вечером, когда дети (теперь их было двое) ушли спать, Люба и Гриша сидели на кухне.
— Устала? — спросил Гриша, накрывая её ладонь своей.
— Умотала я сегодня, — честно призналась Люба. — Ног не чувствую.
— Жалеешь?
Люба посмотрела на мужа. На столе лежали счета за коммуналку, список покупок к школе (Рита шла в первый класс), какие-то рецепты. Её мечта о свободе и танцах накрылась медным тазом.
Но потом она вспомнила, как Рита сегодня впервые назвала её «мамой». Случайно, в порыве игры, но назвала. И как Максим подмигнул ей за ужином.
— Знаешь, Гриш, — задумчиво сказала она. — Я думала, что счастье — это когда ты никому ничего не должен. Когда живёшь для себя.
— А теперь?
— А теперь я понимаю, что это откровенная чушь. Счастье — это когда ты нужен. Даже если при этом приходится варить чёртовы макароны.
Она улыбнулась. Усталая, но спокойная.
— Ладно, пошли спать. Завтра рано вставать. Риту в поликлинику тащить надо, справку для школы брать. То ещё развлечение.
— Я люблю тебя, Люб.
— Ага. Я знаю.
Люба выключила свет. В квартире было тихо. Но это была не та пустая, звенящая тишина, о которой она мечтала полгода назад. Это была живая тишина, наполненная дыханием спящих детей и уверенностью, что всё идёт так, как должно.
Такие дела.
