Максим ненавидел зеркала заднего вида. Особенно по утрам. В них отражался не тридцатилетний хозяин жизни, упакованный в итальянский кашемир, а призрак.
Он откинул солнцезащитный козырек в своем «Ленд Крузере» и привычным движением достал из бардачка тюбик консилера. Мужской, матовый, дорогой — чтобы никто не заметил. Легкими вбивающими движениями он замаскировал иссиня-черные круги под глазами, которые за последнюю неделю стали похожи на провалы. Кожа была неестественно бледной, пергаментной, словно из нее выкачали жизнь.
— Соберись, Волков, — прошипел он своему отражению.
Рука дрогнула, когда он потянулся за бутылкой воды. Скрутил крышку, закинул в рот горсть разноцветных капсул — поддерживающая терапия, чтобы просто стоять на ногах. Он проглотил их, морщась от химической горечи, которая, казалось, пропитала его насквозь.
Острый миелоидный лейкоз. Диагноз, который делит жизнь на «до» и «вряд ли будет после». Он знал всё: про бластные клетки, про цитостатики, про то, что его костный мозг сейчас производит мусор вместо крови.
Врачи в частной клинике, пряча глаза, озвучили приговор неделю назад. Срок — месяцы. Нужна трансплантация. Срочно. Но российский регистр доноров молчал — слишком редкий генотип, словно природа решила подшутить над детдомовцем, сделав его уникальным именно тогда, когда нужно быть как все. Зарубежный поиск — это время, которого нет.
— Идеальный донор — родной брат или сестра, — сказал тогда гематолог, вертя в руках ручку. — Родители подходят на пятьдесят процентов, это риск, гаплоидентичная трансплантация, но это шанс.
Максим тогда рассмеялся. Сухим, лающим смехом.
— Доктор, я — подкидыш. Детдом номер пять. У меня из родни — только государство, а оно кровью делиться не любит.
Он смирился. Почти. В нем включился режим: заработать столько, чтобы хватило на лучшие обезболивающие и палату с видом на океан в какой-нибудь израильской клинике. Или просто пожить красиво напоследок. Для этого нужны были деньги. Большие и быстрые.
Максим захлопнул бардачок, заглушил жалость к себе и включил профессионала. Он — «чистильщик». Специалист по сложным активам в крупном агентстве недвижимости. Его не интересовали новостройки и ипотеки. Его профиль — коммуналки, долевая собственность, несговорчивые жильцы. Не паяльник и лес, как в девяностых, а юридический террор. Изящный, законный ад.
Сегодняшняя цель — Анна Ильинична. Двухкомнатная «сталинка» в тихом центре, высокие потолки, лепнина, окна в зеленый двор. Золотой актив. Квартира числилась коммунальной, но де-факто старуха жила там одна, занимая большую комнату. Вторую, поменьше, агентство выкупило у спившегося старика полгода назад.
Задача Максима была простой: создать условия, несовместимые с жизнью, чтобы бабка продала свою долю, желательно подешевле и уехала в новую «однушку» где-нибудь в Новой Москве.
Он вышел из машины. Осенний ветер ударил в лицо, заставив плотнее запахнуть пальто. В кармане лежали ключи от второй комнаты. Теперь он — собственник. По закону.
Он вышел из машины. Осенний ветер ударил в лицо, заставив плотнее запахнуть пальто. В кармане тяжелели ключи от второй комнаты. Теперь он — собственник. По закону.
Это была их с Виталием Борисовичем, директором агентства, отработанная годами «золотая схема». На кого попало такие активы не писали — слишком велик риск, что подставное лицо кинет реальных владельцев. Но Максиму Борисович доверял как сыну, которого у того никогда не было.
Квартиру оформили на Максима напрямую, без всяких доверенностей, чтобы развязать ему руки.
«Действуй от себя, Макс, — напутствовал шеф, подписывая дарственную на долю. — Хозяин — барин. Твоя задача — сделать так, чтобы ей самой захотелось сбежать. Дожмешь её — двойной бонус твой».
Подъезд пах старостью и жареной рыбой. Максим поморщился, поднимаясь на второй этаж. Лифта не было. К третьему пролету сердце колотилось так, будто он пробежал марафон, а в ушах звенело. Проклятая болезнь. Он перевел дух, вытер ледяную испарину со лба, нацепил маску высокомерия и с силой нажал на кнопку звонка.
Дверь открылась не сразу. Зазвенела цепочка, щелкнул замок.
На пороге стояла она. Анна Ильинична. Всё в том же опрятном, но застиранном байковом халате, что и неделю назад. Седые волосы собраны в тугой пучок, очки на веревочке. Она узнала его мгновенно. В прошлый раз он сидел у неё на кухне, пил чай из щербатой чашки и битый час вежливо уговаривал продать долю, предлагая неплохие деньги. Она тогда уперлась рогом: «Здесь мой дом, здесь я и умру».
— Я же вам русским языком сказала, молодой человек, — голос её зазвучал устало и раздраженно, — я ничего продавать не буду. Не тратьте время, не ходите сюда.
— А я больше не покупать пришел, Анна Ильинична, — Максим улыбнулся той самой улыбкой, от которой у людей обычно холодеет спина. Он звякнул связкой ключей перед её носом. — Ситуация изменилась. Я ваш новый сосед. Будем жить дружно?
Старуха опешила, хватаясь за дверной косяк, но преградить путь не успела. Максим шагнул внутрь, демонстративно не разуваясь. Дорогие ботинки, собравшие осеннюю слякоть, оставили жирные грязные следы на натертом до блеска паркете. Он помнил с прошлого раза, как она тряслась над чистотой, и ударил в самое больное.
Анна ахнула, глядя на черные разводы, но промолчала, видимо, шокированная наглостью вчерашнего «вежливого мальчика».
— Что ж у вас тут так... убого? В прошлый раз я из вежливости промолчал, но теперь терпеть не намерен, — Максим прошел по коридору, доставая телефон и демонстративно громко, чтобы каждое слово эхом отлетало от высоких потолков, заговорил: — Да, Виталий! Я на объекте. Заехал. Тут работы непочатый край. Стены — труха, вонь жуткая! Бригаду присылай завтра же, будем всё ломать до кирпича!
Он остановился у стены, где висели старые фотографии в рамках, и поддел ногтем край обоев. Желтая бумага с треском отошла, посыпалась штукатурка. Пыль взметнулась в воздух, оселая на пальто, на полу, на идеальной чистоте Анны Ильиничны.
— Что вы делаете?! — голос у неё дрогнул.
— Ремонт начинаю, — бросил он через плечо, не прерывая разговора с невидимым собеседником. — В своей части имею право. А коридор — место общее. Мне эта ветошь не нравится.
Анна Ильинична схватилась за сердце, другой рукой опираясь о комод. Максим заметил на столике глюкометр, коробочки с тест-полосками и шприц-ручки. Диабет. Отлично. Значит, нервничать ей нельзя. Это её слабое место.
— Вам бы, бабуля, о здоровье подумать, — сказал он, проходя в свою комнату. — Продали бы долю, жили бы на свежем воздухе, с медициной под боком. А здесь шум будет, пыль. Я ведь бригаду заведу. Круглосуточную.
Он захлопнул дверь своей комнаты, оставив её в коридоре среди осыпавшейся штукатурки. Первый раунд был за ним.
Второй визит состоялся через три дня. Максим чувствовал себя хуже. Носовые платки в его кармане были в бурых пятнах — десны кровили, нос подводил в самые неподходящие моменты. Но работа была единственным, что держало его на плаву, не давая скатиться в безумие ожидания смерти.
Он пришел не один. С ним были двое: один — тощий, с бегающими глазками, другой — шкаф в спортивном костюме, от которого за версту разило перегаром и дешевым табаком. «Актеры» из базы агентства.
— Знакомьтесь, Анна Ильинична, — Максим распахнул дверь. — Мои арендаторы. Ребята творческие, музыканты. Ищут вдохновение.
Старуха стояла в дверях своей комнаты, сжимая в руках пузырек с корвалолом. В квартире пахло валерьянкой — запах одиночества и страха.
— Вы не имеете права, — тихо сказала она. — Без согласия соседей...
— Имею, — жестко перебил Максим. — Я сдаю не квартиру, а койко-место в своей собственности. Договор безвозмездного пользования. Гости мои. По закону всё чисто.
«Музыканты» загоготали, пройдясь по коридору. Тощий заглянул на кухню:
— О, холодильничек! А че у нас на ужин, мать?
Анна Ильинична побледнела так, что стала похожа на бумажный лист. Она молча развернулась, зашла к себе и щелкнула замком.
Максим подошел к её двери и сказал громко, отчетливо:
— Либо вы берете деньги — предложение всё еще в силе, цена рыночная, — и уезжаете. Либо завтра я заселяю их официально. Будут песни под гитару до утра, гости, веселье. Вы долго не протянете, Анна Ильинична. У вас сахар, сосуды... Зачем вам это?
Ответа не последовало. Только слышно было, как за дверью что-то звякнуло — стекло о стекло. Капли капает. Крепость держалась, но стены уже трещали.
Максим вышел на улицу, расплатился с «актерами» и сел в машину. Его трясло. Не от совести — совесть он задушил в себе еще в детдоме, чтобы выжить. Его трясло от озноба. Термометр тела, казалось, скакал где-то под тридцать восемь.
— Сдохну, но дожму, — прошептал он, глядя на темные окна второго этажа. — Мне эти деньги нужнее. Я жить хочу.
Прошла неделя. Это были семь дней ада. Болезнь, подстегнутая стрессом и бессонными ночами, пошла в атаку. Максим почти не ел — тошнило. Каждое утро начиналось с того, что он смывал кровь с зубной щетки и замазывал новые синяки, которые расцветали на теле от малейшего прикосновения.
Третий визит должен был стать финальным. Он подготовил документы на продажу. Он знал, что она сломалась. Соседи донесли, что «скорая» приезжала к ней дважды за эту неделю.
Был вечер. Максим поднялся по лестнице, держась за перила обеими руками. Ноги были ватными, словно чужие. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Перед глазами плыли черные мушки.
Дверь была не заперта. Он вошел.
Анна Ильинична сидела на кухне за столом, перед ней стояла чашка остывшего чая. Она даже не обернулась.
— Ну что, надумали? — голос Максима прозвучал хрипло, надтреснуто. Он попытался придать ему угрожающие нотки, но получилось жалко. — Я меняю замки завтра. Я отключаю вам свет за неуплату общей части. Я вам устрою такую жизнь, что...
Он начал распаляться, кричать, пытаясь адреналином заглушить собственную слабость.
— Вы не понимаете?! У меня нет времени с вами возиться! Подписывайте!
И тут мир качнулся.
Резкая, горячая волна ударила в нос. Максим поднес руку к лицу — пальцы мгновенно стали красными. Кровь хлынула не ручейком, а потоком, заливая подбородок, дорогую рубашку, кашемировое пальто.
— Черт... — прохрипел он.
Он попытался запрокинуть голову, но в глазах потемнело. Стены коридора поехали в сторону. Пол ушел из-под ног. Он попытался схватиться за дверной косяк, но рука соскользнула. Последнее, что он видел — это испуганное лицо Анны Ильиничны, которая вскочила со стула, и стремительно приближающийся паркет.
Темнота.
Сознание возвращалось рывками, как испорченная кинопленка.
Сначала звук. Тиканье часов. Громкое, размеренное.
Потом запах. Не пыли, не старости. Запах спирта, чего-то лекарственного, но уютного. И запах сладкого чая.
Максим открыл глаза. Он лежал на диване. Не в своей пустой комнате, а в её — в «святая святых», куда он так рвался. На лбу лежало влажное холодное полотенце.
Он попытался приподняться, но чья-то рука мягко, но настойчиво прижала его плечо обратно к подушке.
— Лежи, дурень. Не дергайся.
Голос Анны Ильиничны. Но в нем не было страха или злобы. В нем звучал металл. Профессиональный, спокойный металл человека, который знает, что делает.
Максим скосил глаза. Старушка сидела рядом на стуле. Она уже не выглядела жертвой. Она выглядела как постовой на смене.
— Кровь я остановила, — сказала она, заметив, что он очнулся. — Перекисью и холодом. Ты меня напугал. Я уж думала — гипогликемия, как у меня, сахару тебе навела... Но потом увидела.
Она кивнула на его руку. Рукав рубашки был закатан. На сгибе локтя, на бледной коже, цвели огромные, безобразные гематомы. Синяки были и на запястьях — следы от недавних капельниц, которые он делал в клинике, и спонтанные кровоизлияния.
— Это не просто обморок, парень, — сказала она строго. — Ты бледный, как полотно. Кровь не сворачивается. Пятна эти... Я медик, я такое вижу.
Максим попытался усмехнуться, но губы пересохли. Броня «жесткого риелтора» рассыпалась в прах. Сейчас он был просто напуганным, смертельно больным парнем, который лежит в квартире своей жертвы.
— Кому позвонить? — спросила она. — Мать? Жена? Тебе в больницу надо, в гематологию. Срочно.
Максим закрыл глаза. Сил врать не было. Сил играть роль — тоже.
— Некому звонить, Анна Ильинична, — прошептал он. — Нет у меня никого. Детдомовский я. Один.
Он сглотнул вязкую слюну.
— А в гематологии я и так на учете. Острый миелоидный. Лейкоз. Знаю я всё. И про пятна, и про кровь. Донора ищут... да всё мимо. Редкий я.
Повисла тишина. Только часы тикали: так-так, так-так. Отмеряли время, которого у него не было.
Вдруг он почувствовал, как изменилось пространство. Напряжение в воздухе стало другим.
— Детдомовский? — переспросила она. Голос изменился. Стал глухим, странным.
— Ага.
— Из какого?
Максим открыл глаза. Анна Ильинична смотрела на него не как на врага, и даже не как на пациента. Она смотрела так, словно пыталась решить сложнейшее уравнение.
— Из пятого, — ответил он равнодушно. — Тот, что на Октябрьской был. Его закрыли потом, в десятых годах.
Звон. Ложечка в чашке, которую держала Анна, звякнула о фарфор. Руки у неё затряслись.
— Пятый... — прошептала она. — Я там двадцать лет проработала. Старшей медсестрой. С девяностого года и до самого закрытия.
Максим нахмурился. Он попытался всмотреться в её лицо. Двадцать лет назад... Ему было десять. Он помнил запахи хлорки, казенную еду, воспитателей. Медсестер он помнил плохо — белые халаты, холодные руки, уколы.
Анна Ильинична подалась вперед. Она сняла очки, прищурилась, вглядываясь в его черты. Теперь она искала в этом изможденном, взрослом, циничном лице того мальчика.
— Максим... — произнесла она неуверенно. — Волков?
Сердце Максима пропустило удар. Фамилия была детдомовская, ему дали её там, потому что нашли зимой, «волчонком».
— Волков, — подтвердил он, приподнимаясь на локте. — Откуда вы...?
— Господи... — Анна прижала ладонь ко рту. Глаза её наполнились слезами. — Я помню тебя. Тебя привезли в девяносто восьмом. Зимой. Ты маленький был, худой, как щепка. У тебя воспаление легких было тяжелое, двустороннее. Никто не думал, что выкарабкаешься.
Она протянула руку и, не касаясь, указала на его шею, чуть ниже уха.
— Я тебя в изоляторе месяц выхаживала. Ночами сидела. Уколы делала, сказки читала, чтоб ты не плакал. У тебя родинка вот здесь... в форме полумесяца. Я её запомнила, когда компрессы ставила.
Максим машинально коснулся шеи. Родинка была там. Он знал о ней.
Шок парализовал его. Он пришел выгнать эту женщину на улицу. Он угрожал ей, пытал её ремонтом и скандалами. А она — та самая тень из детства, единственное теплое пятно в ледяном аду изолятора, которое он смутно помнил, как добрый сон.
— Вы... та самая Анна? — голос дрогнул. — Которая сгущенку приносила?
Она кивнула, вытирая уголок глаза.
— Та самая. Я всем приносила, кому тяжко было. Но тебя запомнила. Ты живучий был. Вцепился в жизнь зубами.
Максим сел, спустив ноги на пол. Голова кружилась, но теперь от другого.
— Живучий... — горько усмехнулся он. — Был. Сейчас, похоже, хватка ослабла.
— Не говори так, — Анна Ильинична снова стала строгой, вернула очки на нос. — Рано тебя хоронить. Раз тогда выжил, и сейчас выживешь.
— Врач сказал — без родни шансов почти нет, — Максим устало потер виски. — Нужен генетический родственник. А где я его возьму? В личном деле прочерк стоял. А потом архив сгорел в нулевых, когда проводку замкнуло. Концы в воду.
Анна Ильинична вдруг выпрямилась. В её позе появилась какая-то торжественность и решимость.
— Архив сгорел, это верно, — сказала она медленно, взвешивая каждое слово. — Бумаги горят. А память моя — нет. Я, Максимка, мать твою помню. И историю твою помню. Это редкий случай был, не типичный для наших «подкидышей».
Максим замер. В комнате стало так тихо, что слышно было, как бьется его больное сердце.
— Вы... знаете, кто она? — прошептал он.
— Знаю, — кивнула Анна.
Новость о том, что Анна Ильинична помнит его мать, не вызвала у Максима истерики или слез. В его мире, где эмоции давно были заменены сделками и процентами, это вызвало лишь холодный, расчетливый прилив адреналина. Это был актив. Самый ценный актив в его жизни.
— Имя, — хрипло потребовал он, глядя на старушку воспаленными глазами. — Мне нужно имя. Фамилия. Год. Откуда она была?
Анна Ильинична поправила очки, вглядываясь в прошлое.
— Елена. Елена Скворцова. Девятнадцать лет ей было, совсем девчонка. Из Тульской области, поселок… дай бог памяти… Ясногорск, кажется. Или рядом где-то. Она плакала всё время, говорила, что отец — военный, убьет её, если с «подолом» вернется.
Максим запоминал каждое слово, записывая их на подкорку.
— Отчество?
— Андреевна. Точно, Андреевна. Она когда отказную писала, рука тряслась так, что ручку выронила. Я ей воды принесла… Жалко её было, дуреху. Но время такое было, конец девяностых, голодно, страшно.
Максим медленно поднялся с дивана. Голова всё еще кружилась, но цель теперь была осязаемой. Он не стал говорить «спасибо». Он просто кивнул Анне, достал телефон и, шатаясь, вышел на улицу.
Риелторский бизнес научил его одному: нет закрытых дверей, есть плохо подобранные ключи. У Максима были доступы к базам, о которых обычные люди даже не подозревали. «Кросс-бюро», старые базы МВД, слитые архивы паспортных столов — инструменты его ремесла.
Через 2 часа он сидел дома за ноутбуком. Пальцы, синие от плохой циркуляции крови, бегали по клавиатуре.
Скворцова Елена Андреевна. 1979-1980 год рождения. Тульская область.
Система выдала двенадцать совпадений. Он начал отсеивать. Три умерли. Две уехали за границу. Осталось семь. Он профильтровал по смене фамилии (скорее всего, вышла замуж).
Спустя два часа, когда за окном уже занялся серый московский рассвет, он нашел её.
Елена Андреевна Ковалева (в девичестве Скворцова). Прописка: город Калуга. Работает завучем в школе. Есть муж, дети.
Максим смотрел на фотографию из соцсетей: женщина с добрым, усталым лицом стоит в обнимку с высоким парнем на фоне какой-то дачи. Она улыбалась. Той самой улыбкой, которую Максим никогда не видел, но которую подсознательно искал в прохожих всю жизнь.
Он захлопнул ноутбук. Нужно ехать. Сил не было, но ждать он не мог. Его костный мозг умирал с каждым часом.
Дорога до Калуги превратилась в пытку. Максима знобило, печку в «Крузере» он выкрутил на максимум, но холод шел изнутри. Он останавливался трижды — его рвало на обочине. Проклятый лейкоз пожирал его, не оставляя времени на сантименты.
Нужный дом оказался обычной панельной девятиэтажкой на окраине. Тихий двор, старые качели, припаркованные «Лады» и «Рено». Та самая «нормальная жизнь», которой у него никогда не было.
Максим поднялся на пятый этаж. Лифта не было и здесь, и каждый шаг давался как подъем на Эверест. Он нажал звонок.
Дверь открыла она. Елена. В домашнем костюме, с полотенцем в руках. Она выглядела чуть старше, чем на фото, но глаза были те же.
— Вы к кому? — спросила она вежливо, оглядывая дорого одетого, но смертельно бледного мужчину.
— К вам, Елена Андреевна, — Максим не стал улыбаться. Улыбка сейчас вышла бы похожей на оскал черепа. — Нам нужно поговорить. О 1998 годе. О роддоме номер пять.
Елена побледнела мгновенно. Полотенце выпало из её рук. Она отступила назад, словно её ударили.
— Кто вы? — прошептала она.
— Я тот, кого вы оставили там. Максим.
Она смотрела на него, и в её глазах ужас сменялся неверием, а неверие — мучительным узнаванием. Видимо, он был похож на того, от кого она забеременела тридцать лет назад. Или на неё саму.
— Заходи… — голос её сорвался.
Они сидели на кухне. Типичной кухне провинциальной учительницы: клеенка на столе, магнитики на холодильнике, запах борща. Максим сидел, не снимая пальто — его всё еще трясло.
— Я не буду спрашивать «почему», — сказал он сухо. — Мне это неинтересно. У меня нет детских обид, я вырос, я богат, у меня всё есть. Кроме одного.
Он положил на стол медицинское заключение.
— У меня острый лейкоз. Рак крови. Мне осталось, может быть, месяц, может, два. Мне нужна пересадка костного мозга. В регистре доноров нет. Врачи сказали: только родня.
Елена закрыла лицо руками. Её плечи затряслись.
— Господи… Максим… Я ведь… я молодая была, дура… Отец сказал — убьет, из дома выгонит… Я потом искала, честно искала...
— Это сейчас неважно, — перебил он жестко. Ему было физически больно слушать эти оправдания. — Вы готовы сдать кровь на типирование? Шанс, что вы подойдете — пятьдесят процентов. Это риск, но это единственное, что у меня есть.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Конечно. Всё что угодно. Я всё отдам. Почку, кровь, всё…
В этот момент хлопнула входная дверь. В коридоре послышались веселые голоса, стук кроссовок.
— Мам, мы пришли! Я хлеба купил!
На кухню вошел парень. Высокий, широкоплечий, румяный. Лет двадцати трех. За ним заглянул мужчина постарше — видимо, муж.
Парень замер, увидев незнакомца и плачущую мать.
— Мам? Что случилось? Кто это?
Максим посмотрел на парня. И словно увидел себя в зеркале, только без смертельной бледности, без синяков под глазами, без печати смерти на лице. Те же скулы. Тот же разрез глаз. Тот же подбородок.
— Это… — Елена запнулась. — Это Максим. Твой брат.
В кухне повисла тишина, тяжелая, как свинец. Максим смотрел на брата. Вот он, идеальный донор. Родной брат. Вероятность совместимости при наличии одних родителей — двадцать пять процентов, но это «полное совпадение», 10 из 10 аллелей. Это золотой стандарт.
— Брат? — парень нахмурился, переводя взгляд с матери на Максима. — У меня нет брата.
— Есть, Дима. Есть, — Елена вытерла слезы и вдруг выпрямилась, обретая какую-то новую, отчаянную силу. — Это долгая история, я всё расскажу. Но сейчас главное другое. Максим болеет. Ему нужна помощь. Ему нужен донор.
Подготовка к трансплантации была адом. Высокодозная химия убивала его собственный иммунитет под ноль, выжигала костный мозг, чтобы освободить место для нового. Максим лежал в стерильном боксе, лысый, худой как скелет, опутанный трубками.
Но он был не один.
Анна Ильинична приезжала в клинику каждый день. Её пускали только в «предбанник», смотреть через стекло, но она умудрялась строить персонал даже оттуда.
— Эй, милочка! — кричала она медсестре через интерком. — Ты капельницу слишком быстро пустила! У него вены плохие, поставь на минимум! И посмотри, у него губы сохнут, дай воды!
Она была в своей стихии. Старшая медсестра пятого детдома снова была на посту...
Выписка состоялась через два месяца. Это был долгий путь. Реакция «трансплантат против хозяина» была легкой, но выматывающей. Максим заново учился есть, ходить, дышать.
Но когда он вышел из дверей клиники, воздух показался ему невероятно вкусным. Он был жив.
Водитель отвез его к дому Анны Ильиничны.
Старушка ждала его. В квартире было непривычно тихо. В коридоре стояли собранные сумки — старые, клетчатые, баулы из прошлого века.
Анна сидела на кухне, одетая в пальто. Увидев Максима — похудевшего, в кепке, но живого, — она просияла, но тут же спрятала радость за суровостью.
— Ну слава богу. Выписали. Я уж думала, ты там пропишешься.
Она кивнула на сумки.
— Я вещи собрала, Максим. Я готова. Куда ты меня? В дом престарелых или в ту однушку за МКАДом?
Максим посмотрел на неё. На её старое пальто. На руки, которые держали его голову, когда он истекал кровью. На глаза, которые узнали его спустя двадцать лет.
Он молча достал из внутреннего кармана папку.
— Садитесь, Анна Ильинична. Разговор есть.
Анна Ильинична сняла очки. Руки у неё дрожали.
— Максимка… Ты чего это? Ты же риелтор. Это же невыгодно. Старики долго живут, я тебя пережить могу…
— Не переживете, — усмехнулся он мягко. — У меня теперь кровь молодая, здоровая. Мы еще поспорим, кто кого.
Он встал и распахнул дверь. На лестничной площадке топтались двое рабочих в комбинезонах.
— Заходите!
— Это кто? — испугалась Анна. — Опять арендаторы?
— Это строители, — успокоил Максим. — Я не выселяю вас, ба. Я ремонт буду делать. Только не тот фиктивный, что хотел. Ванную переделаем — я видел, вам залезать тяжело, поставим душевую с низким бортом и поручнями. Окна поменяем — дует же из щелей, вы кашляете по утрам. Кухню обновим. Живите. Вы мне жизнь спасли два раза: в девяносто восьмом и сейчас. Долги надо отдавать.
Три месяца спустя за окном падал мягкий снег, укрывая Москву белым одеялом. В кухне «сталинки» пахло не корвалолом и старостью, а свежей выпечкой и кофе.
Ремонт был закончен. Стены теперь были светло-бежевыми, на полу лежал ламинат с подогревом, новая плита блестела хромом.
Анна Ильинична, в новом красивом халате, доставала из духовки пирог. Шприц-ручки и глюкометр теперь лежали не на обеденном столе, а в специальном красивом органайзере на полке.
Максим сидел за столом. Волосы начали отрастать — жесткий ежик. Он выглядел здоровым. Телефон лежал экраном вниз — работа подождет.
— Ба, тебе помочь? — спросил он.
Слово «Ба» далось ему не сразу. Сначала язык спотыкался. Но Анна приняла его так естественно, будто ждала этого двадцать лет.
— Сиди уж, помощник. Тебе тяжелое поднимать нельзя пока, — проворчала она ласково. — Лучше дверь открой, звонят.
Максим пошел в прихожую.
На пороге стояли Елена и Дима. Мать держала в руках банку с соленьями, Дима — торт.
— Привет, братан! — Дима сгреб Максима в охапку. — Как анализы?
— В норме. Приживление сто процентов.
Елена робко улыбнулась Анне Ильиничне, которая вышла их встречать.
— Здравствуйте, Анна Ильинична. Спасибо вам… за всё.
Старая медсестра окинула взглядом эту странную, сломанную и собранную заново компанию. Риелтор-детдомовец, его мать-учительница, брат-донор и она сама — бывшая «помеха»...
— Проходите, чего встали, — скомандовала она, смахивая невидимую пылинку с плеча Максима. — Чай стынет.
Квартирный вопрос, который портит москвичей, в этот раз дал сбой. Он должен был разрушить их жизни, но стал тем фундаментом, на котором вырос этот странный, но крепкий дом.