Она появилась в жизни Николая в самую тёмную пору. Когда всё рухнуло: работа, семья, вера в людей. Когда он перестал выходить из дома, перестал отвечать на звонки, перестал желать жить. Она пришла с мороза, худая, облезлая, с подбитой лапой и бешеными глазами. И потребовала, чтобы он жил. Просто потому, что кому-то нужно было её спасать.
Часть первая. Дно
Николай сидел на кухне и смотрел в стену. За окном была зима, февраль, метель. В батареях еле слышно шипело — отопление работало из последних сил. На плите уже третий день стояла пустая кастрюля. В холодильнике — бутылка воды и засохшая корка сыра.
Жизнь кончилась три месяца назад. Сначала уволили — сокращение, кризис, никому не нужен инженер с тридцатилетним стажем. Потом ушла жена — сказала, что устала от нищеты и его вечного нытья. Забрала дочку и уехала к матери в другой город. Потом ум...рла мама — сердце не выдержало, когда узнала про все его беды.
И всё. Осталась только пустота.
Николай не пытался её заполнить. Он просто существовал: лежал на диване, смотрел в потолок, иногда вставал попить воды. Телефон давно сел и не заряжался. Свет отключили за неуплату, но это было даже хорошо — не видно грязи и запустения.
Он ждал см...рти. Думал о ней спокойно, без страха, как о старой знакомой, которая вот-вот постучится в дверь.
Она постучалась. Но не так, как он ждал.
Часть вторая. Стук
Это был не стук даже, а царапанье. Тихое, настойчивое, в самое неподходящее время — в три часа ночи, когда метель за окном выла особенно злобно.
Николай не сразу понял, что звук реальный. Он уже привык к галлюцинациям — в полумраке неотапливаемой квартиры мерещилось всякое. Но царапанье не прекращалось. Оно становилось всё громче, настойчивее, отчаяннее.
Николай встал. Тело слушалось плохо, ноги подкашивались, в глазах темнело. Он дошёл до двери, отодвинул задвижку (замок сломался ещё месяц назад) и открыл.
На пороге лежала кошка.
Она была чёрная, как сама ночь, и худая, как см...рть. Ребра торчали наружу, шерсть висела клочьями, на морде запёкшаяся кровь. Одна лапа была неестественно вывернута — то ли сломана, то ли сильно ушиблена. Глаза горели зелёным огнём — бешеным, отчаянным, но живым.
Кошка посмотрела на Николая и зашипела. Не на него — в пространство, за его спину, как будто там была опасность. Потом попыталась встать, но лапа подломилась, и она снова упала.
Николай стоял и смотрел. У него не было сил ни на жалость, ни на сострадание. Ему было всё равно. Он хотел закрыть дверь и вернуться на диван.
Но кошка снова посмотрела на него. И в этом взгляде было что-то такое, от чего рука не поднялась закрыть дверь.
Взгляд этот говорил: «Я ум...раю. Но я ещё жива. Я борюсь. А ты?»
Николай вздохнул, наклонился и взял кошку на руки. Она была лёгкая, как пакет с пухом, и горячая — видимо, температура. Она не сопротивлялась, только прижалась к нему и закрыла глаза.
Он занёс её в квартиру, положил на диван, укрыл старым свитером. Сам сел рядом и вдруг понял, что плачет.
Впервые за три месяца.
Часть третья. Ночка
Утром он пошёл в магазин. Впервые за долгое время.
Купил молоко, хлеб, дешёвый корм для кошек, какие-то консервы для себя. Деньги ещё оставались мелочью в кармане — наскрёб по углам. Вернулся, налил молока в блюдце, поставил перед кошкой.
Кошка лежала на том же месте, не двигаясь. Она только повела ухом, когда он подошёл. Глаза были открыты, но смотрели в никуда.
— Пей, — сказал Николай. — Надо пить.
Кошка не реагировала. Тогда он намочил палец в молоке и поднёс к её морде. Она лизнула. Потом ещё раз. Потом, собрав последние силы, приподняла голову и начала лакать сама.
Он смотрел на неё и чувствовал странное тепло в груди. То самое, которое, казалось, исчезло навсегда.
Вечером он осмотрел лапу. Перелома не было — просто сильный ушиб, возможно, ударилась или попало что-то. Он перевязал её тряпкой, смоченной в антисептике, и уложил кошку поудобнее.
Ночью она спала у него под боком, свернувшись клубочком и урча, как маленький трактор. И Николай впервые за долгие месяцы спал спокойно.
Кошка быстро пошла на поправку. Через неделю она уже ходила по квартире, через две — запрыгивала на подоконник и смотрела на улицу, через месяц — превратилась в красивую, ухоженную чёрную кошку с зелёными глазами и белым пятнышком на груди.
Николай назвал её Ночкой. За цвет и за то, что пришла ночью.
Часть четвёртая. Кошка-терапевт
Ночка оказалась удивительным существом. Она не была ласковой в обычном понимании — не терлась об ноги, не лезла на руки, не мурлыкала постоянно. Но она всегда была рядом.
Если Николай сидел на кухне и смотрел в одну точку (а это случалось часто, старая привычка), Ночка запрыгивала на стол и садилась напротив. Смотрела ему в глаза, не отрываясь. До тех пор, пока он не отводил взгляд или не начинал что-то делать.
— Чего тебе? — спрашивал он.
Ночка моргала и продолжала смотреть.
Если Николай ложился на диван и не вставал часами, Ночка запрыгивала ему на грудь, сворачивалась клубочком и начинала урчать. Урчала громко, настойчиво, вибрацией проходя через всё тело. И от этого урчания становилось легче. Теплее. Живее.
Если Николай начинал думать о плохом — о прошлом, о потерях, о том, что всё кончено, — Ночка подходила и кусала его за ногу. Не больно, но ощутимо. Как будто говорила: «Хватит. Ты здесь. Ты живой. Делай что-нибудь».
— Ты что, понимаешь меня? — спрашивал Николай.
Ночка смотрела на него с высоты своего кошачьего величия и уходила по своим делам.
Но самое удивительное произошло через пару месяцев.
Часть пятая. Разговор
Николай сидел на кухне и пил чай. Ночка, как обычно, сидела напротив и смотрела. И вдруг он заговорил.
Он не собирался это делать. Слова полились сами.
— Знаешь, Ночка, я ведь хотел ум...реть, — сказал он. — В ту ночь, когда ты пришла, я решил, что это последняя. Думал, всё равно никому не нужен.
Ночка слушала, не отрываясь.
— А ты пришла. Лежишь на пороге, смотришь на меня, и в глазах твоих такое… Будто говоришь: «Ты мне нужен. Спаси меня». И я понял, что не могу. Не могу оставить тебя. Ты же пропадешь без меня.
Ночка моргнула.
— И я пошёл в магазин. Потом лечил тебя. Потом ты начала выздоравливать. И я вдруг заметил, что мне есть ради чего вставать по утрам. Молоко налить. Корм насыпать. Лапу перевязать. Ты дала мне цель, Ночка. Просто своим существованием.
Он замолчал, глядя в чашку. А когда поднял глаза, увидел, что Ночка смотрит на него по-особенному. Не просто кошачьим взглядом, а так, будто понимает каждое слово.
— Спасибо тебе, — сказал Николай. — Спасибо, что пришла.
Ночка встала, подошла к нему, запрыгнула на колени и ткнулась носом в грудь. И заурчала. Громко, от всей души.
Это был первый раз, когда она сделала это сама.
Часть шестая. Вместе
С Ночкой жизнь постепенно налаживалась. Николай нашёл работу — не инженером, конечно, сторожем в гаражи. Платят мало, но на еду и кошачий корм хватает. Свет дали, телефон зарядил, даже телевизор заработал.
Он редко выходил в город, почти ни с кем не общался, но ему и не нужно было. У него была Ночка. А больше ничего и не требовалось.
Они жили вдвоём, в своём маленьком мире. Николай разговаривал с ней постоянно, рассказывал всё, что приходит в голову. Про работу, про погоду, про воспоминания. Ночка слушала. Иногда давала советы — мяукала в нужных местах, смотрела осуждающе, если говорил глупости.
У неё был удивительный характер. Она не терпела панибратства от чужих — если кто-то приходил (а приходили редко), Ночка пряталась или шипела из-под дивана. Но с Николаем была совершенно другой. Нежной, внимательной, заботливой.
Она знала его расписание лучше него самого. Знала, когда он должен вставать — будила ровно в шесть, запрыгивая на грудь и начиная урчать. Знала, когда он приходит с работы — сидела на подоконнике и ждала, глядя на дорогу. Знала, когда ему грустно — приходила и ложилась рядом.
Иногда Николай думал: а кто кого спас? Он её или она его?
Часть седьмая. Ночное происшествие
Это случилось через год после того, как Ночка появилась в его жизни.
Николай работал в ночную смену. Вернулся под утро, усталый, замёрзший. Лёг спать, даже не поев. Ночка устроилась у него в ногах, и они оба провалились в сон.
Николай проснулся от того, что задыхается.
Комната была полна дыма. Горело где-то рядом, может, в подъезде, может, у соседей. Глаза щипало, дышать было нечем, в ушах звенело.
Он вскочил, заметался, пытаясь понять, где выход. Дверь — там огонь? Окно — девятый этаж, не прыгнешь.
В этот момент он услышал отчаянный кошачий крик.
Ночка металась по комнате, не находя выхода. Она была в панике, шерсть дыбом, глаза бешеные.
— Ночка! — закричал Николай. — Ко мне!
Но она не слышала. Она металась, билась о стены, падала.
Николай рванул к ней, схватил на руки, прижал к груди. Метнулся к окну, распахнул его. В лицо ударил холодный воздух — слава богу, зима кончилась, было не очень холодно.
Он высунулся в окно, пытаясь дышать. Пожар был этажом ниже — соседи гор...ли. Пламени пока не видно, только дым валил из-под двери.
В этот момент Ночка вырвалась из его рук.
Она прыгнула обратно в комнату, в дым, в ад.
— Ночка! — заорал Николай. — Ты куда?!
Он хотел бежать за ней, но дым сбивал с ног. Он упал на колени, пополз, ища её в темноте. И вдруг почувствовал, как что-то ткнулось в руку.
Ночка. В зубах она держала что-то маленькое, тряпичное.
Николай не сразу понял, что это. А потом вспомнил: фотография мамы. Единственная, что у него осталась. Она лежала в ящике стола, в старой рамке. Ночка каким-то чудом нашла её в дыму, вытащила и принесла.
Николай схватил кошку вместе с фотографией, рванул к окну, высунулся наружу. В этот момент в комнату ворвались пожарные — дверь уже выбили. Через минуту всё было кончено.
Пожар потушили. Соседи пог...бли — двое стариков, не успели выбраться. Николай и Ночка остались живы.
Часть восьмая. После пожара
Квартиру пришлось ремонтировать — дым и копоть испортили всё. Но это было неважно. Важно было то, что Ночка сделала.
Николай сидел в съёмной комнате, куда их временно поселили, и смотрел на неё. Она лежала на подоконнике, вылизывала лапу и делала вид, что ничего особенного не произошло.
— Ты зачем туда полезла? — спросил Николай. — Зачем рисковала? Из-за фотки?
Ночка даже ухом не повела.
— Ты понимала, что это важно для меня? Ты помнила, что я рассказывал про маму?
Ночка зевнула.
Николай подошёл, взял её на руки, прижал к себе.
— Ты не просто кошка, — сказал он. — Ты ангел. Мой чёрный ангел.
Ночка заурчала.
Часть девятая. Десять лет
Так они и жили. Год за годом.
Десять лет прошло с той ночи, когда Ночка постучалась в его дверь. Николай постарел, поседел, но держался бодро. Работал всё там же, в гаражах, других вариантов не было. Но ему хватало.
Ночка постарела ещё сильнее. Кошки живут не так долго, как хотелось бы. Ей было уже под пятнадцать — по кошачьим меркам глубокая старость. Она меньше двигалась, больше спала, плохо видела и слышала.
Но каждую ночь она ложилась Николаю на грудь и урчала. И каждое утро будила ровно в шесть, запрыгивая на него. И каждый вечер сидела на подоконнике, ждала с работы.
Николай знал, что времени осталось немного. Он готовился к этому, как готовятся к самому страшному в жизни. Он не представлял, как будет без неё.
Часть десятая. Последняя ночь
Это случилось зимой. В ту же самую пору, когда они встретились.
Ночка перестала есть. Лежала на своём месте, тяжело дышала, смотрела на Николая мутными глазами. Ветеринар, которого он с трудом нашёл и привёз на дом, только развёл руками: возраст, сердце, всё.
— Сколько ей осталось? — спросил Николай.
— Дни, — сказал ветеринар. — Может, часы.
Николай не спал три ночи. Сидел рядом, гладил, говорил с ней. Вспоминал всё: как нашёл её на пороге, как она смотрела, как лечил лапу, как она спасла его — дважды. Один раз тогда, в начале, второй — во время пожара.
— Ты моя жизнь, — говорил он. — Ты вытащила меня из того ада, в котором я сидел. Ты дала мне смысл. Ты была моей семьёй. Спасибо тебе, Ночка. Спасибо за всё.
На четвёртую ночь Ночка вдруг встала.
Она подошла к миске, попила воды. Потом запрыгнула на подоконник (это далось ей с трудом) и посмотрела в окно. Там была ночь, звёзды, тишина.
Потом она вернулась к Николаю, запрыгнула на кровать, устроилась у него на груди, как делала всегда, и заурчала. Урчала громко, от всей души, вибрацией проходя через всё тело.
Николай гладил её и плакал.
А под утро она затихла.
Эпилог. Чёрный ангел
Ночку пох...ронили за городом, под старой берёзой, которую Николай специально нашёл. Красивое место, тихое. Он поставил маленький деревянный крестик и написал фломастером: «Ночка. Чёрный ангел. Спасибо, что пришла».
Он остался один. Впервые за десять лет.
Первое время было невыносимо. Он просыпался и ждал, что она запрыгнет на грудь. Смотрел на подоконник и ждал, что увидит её силуэт. Приходил с работы и машинально наливал молоко в её миску.
Потом стало легче. Не потому, что он забыл. Просто привык жить с памятью.
Он часто приходил на мог...лу. Сидел, разговаривал, рассказывал новости. Иногда ему казалось, что он слышит знакомое урчание. Наверное, ветер в ветвях.
Однажды, через год после её см...рти, Николай шёл с работы и увидел на дороге котёнка. Маленький, чёрный, с белым пятнышком на груди. Сидел на обочине, дрожал от холода и жалобно мяукал.
Николай остановился. Котёнок посмотрел на него — и в этом взгляде было что-то до боли знакомое.
— Ну, здравствуй, — сказал Николай. — Ты тоже пришёл?
Он взял котёнка на руки, сунул за пазуху и пошёл домой.
Дома он налил молока, постелил тряпочку, устроил малыша на том самом месте, где когда-то лежала Ночка. Котёнок лакал молоко, урчал и смотрел на него зелёными глазами.
— Назову тебя Уголёк, — сказал Николай. — Будешь жить.
Уголёк чихнул и уткнулся носом в его ладонь.
Жизнь продолжалась.
Послесловие автора
Я знаю лишь одно: кошки — удивительные существа. Они приходят в нашу жизнь не случайно. Они чувствуют нашу боль, наше одиночество, нашу безнадёжность. Они приходят и говорят: «Я здесь. Я с тобой. Ты не один».
Мы часто не замечаем их. Мы считаем их просто животными, которые живут рядом с нами. Но иногда они становятся для нас чем-то большим. Спасителями. Ангелами. Смыслом.
Ночка не умела говорить. Она не могла сказать Николаю, что любит его. Но она сделала больше — она прожила с ним десять лет, спасла его дважды и оставила после себя память, которая будет жить вечно.
Берегите своих кошек. Они не просто питомцы. Они — семья.
Конец