На окраине деревни Сосновка начиналось Черное Болото. О нем ходили дурные легенды и местные старались обходить его стороной. Рядом находилось старое кладбище с покосившимися крестами, что только добавляло жути этому месту. Так что ходили сюда редко и только самые отважные, да и те по делу.
Однако беда пришла совсем не из легенд...
Первой исчезла Марина - дочь кузнеца - пошла за клюквой на краю трясины и не вернулась. Ее искали всем миром три дня. Обошли лес, прочесали дальние и ближние окраины деревни. Но нашли только её лапоть, торчащий из жижи, будто рука, машущая на прощание. Лапоть был чистым, будто его вымыли и аккуратно воткнули в грязь.
Следующей пропала Алена - юная ткачиха. Но в отличие от подруги, её нашли. Вернее, она сама нашлась - вернулась на четвертую ночь.
Сторож Ерофей, проходя мимо кладбища, увидел, как из тумана, стелящегося со стороны болота, вышла фигура в знакомом синем сарафане. Он окликнул:
- «Аленка, живая, нашлась! А мы тебя уже и найти не чаяли, думали сгинула девка. Вот радости то родителям будет!»
И в этот момент фигура повернула к нему лицо.
В лунном свете оно было белым, с сероватым оттенком, как сырой гриб, а глаза — черными, глубокими, как болотные омуты. С мокрой одежды стекала вода, но не прозрачная, а темная, густая, маслянистая. Алена (или то, что было ею) медленно протянула к нему руку. Пальцы были длинными, бледными, с синими ногтями, облепленными илом.
— Иди с нами, — прошелестел тихо голос. — Там тихо. Там тепло. Никто не обидит.
Ерофей отшатнулся и перекрестился. Существо, бывшее Аленой, не погналось и не напало, лишь склонило голову набок, будто изучая его, а потом развернулось и поплыло обратно в туман — не пошло, а именно поплыло, не оставляя следов на мокрой траве.
С тех пор это стало проклятием. Каждую весну и осень, когда болото особенно активно дышало туманами, Болотник — хозяин трясины — забирал самую красивую, веселую, завлекательную девушку. Забирал себе в жены, в болотную пучину.
Как ни пытались родители и близкие охранять девиц - строго-настрого запрещали им приближаться к болоту, следили, некоторые и вовсе старались лишний раз дочерей из дома не выпускать. Но юных селянок словно притягивало болото, они шли к нему как завороженные. Улучали момент, и в нужный час прибегали к гиблому месту, чтобы сгинуть в болотной пучине.
А через несколько ночей они возвращались. Мертвые. И не одни.
Они выходили на опушку в лунные ночи. Бывшие красавицы, теперь — бледные, распухшие от влаги куклы в истлевших одеждах. Их кожа отливала синевой, волосы были спутаны в жесткие, как корни, космы, облепленные тиной и мелкими ракушками. Трясинницы.
Они двигались беззвучно, ступая босыми, синеватыми ногами по холодной земле, и за ними тянулся влажный, сладковато-гнилостный след.
Цель у вернувшихся была одна: привести с собой других.
Они стучались в окна, в которых еще светился огонек. Стояли под окнами девушек на выданье и тихо пели их же голосами, но слова были перевернутыми, искаженными. Поэтому с наступлением темноты жители деревни наглухо запирали двери и занавешивали окна, а заслышав стук, прерывали дыхание и не производили ни единого звука. До самого утра в каждом доме жил страх, который не давал никому лишний раз пошевелиться.
Вернувшиеся ловили одиноких путников на дорогах. Те думали, что перед ними девушка - заблудившаяся или попавшая в беду, и без подозрений подпускали к себе саму смерть. Трясинницы подходили близко, с них капала черная болотная вода, а из полуоткрытых ртов выглядывали пиявки, но все это жертва замечала уже потом, когда было слишком поздно. Они не убивали на месте и не разрывали на части, а обнимали. И их объятия были ледяными, невыносимо крепкими и вязкими, из которых уже не выберешься - как сам ил глубоко на дне.
Жертва, задыхаясь от смрада гнили и сладковатой тины, теряла волю и позволяла увести себя в ночь, к темному зеркалу болота.
А наутро на месте, где стояла трясинница, оставалась лишь лужица темной воды да отпечаток босых ног, ведущих только в одну сторону — к топи.
Однажды попытались сжечь одну из них. Пропавшая неделю назад девушка вернулась за младшей сестрой. Мужики с факелами окружили ее на околице. Существо, бывшее когда-то Василисой, только повернуло к ним свое мертвое, опухшее лицо. На него плеснули горящей смолой. Оно даже не дернулось. Огонь не взял мокрую плоть, лишь зашипел и погас, оставив черный след. А из обожженной щеки выползла жирная пиявка и упала в траву. А трясинница тихо засмеялась и шагнула навстречу своим обидчикам. Мужики в панике разбежались кто куда.
Самое жуткое было в их глазах. Там не было ни злобы, ни боли. Там была бесконечная, засасывающая тоска и тихое, непреодолимое желание разделить эту тоску с каждым живым существом. Они не мстили и не убивали ради удовольствия, или мучимые какой-то жаждой крови, они просто приглашали.
В деревне перестали выходить после заката. Те, кто мог, собрали пожитки и перебрались на новое место. Оставшиеся девушки пачкали лицо сажей и кутались в платки, одевались в рванье, чтобы выглядеть невзрачно, и шептали молитвы, чтобы Болотник не выбрал их в невесты.
Но каждую туманную ночь у кого-то под окном появлялась мокрая тень. И слышался шепот, знакомый до боли — голос сестры, матери, подруги, зовущий в болотную глушь, где «тихо, тепло, и никто не обидит».
Конец
Не забывайте ставить лайки и обязательно подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить свежие публикации. Делитесь мнением о прочитанном и идеями для новых рассказов в комментариях!