Я помню тот день так ясно, будто он случился вчера. Март девяносто второго года, серый питерский снег превратился в грязную кашу под ногами, а я стояла на остановке у Гостиного двора и ждала троллейбус, который всё никак не приходил.
Меня звали Марина, мне было двадцать три года, и я работала медсестрой в районной поликлинике. Зарплату задерживали уже третий месяц, мама болела, а отец ушёл от нас ещё когда мне исполнилось пятнадцать. Жизнь текла серая и унылая, как тот мартовский снег.
Он подошёл ко мне сам. Высокий, темноволосый, с удивительными карими глазами, в которых плясали смешинки. На нём была кожаная куртка — по тем временам признак достатка — и он пах хорошим одеколоном. Таким непривычным, импортным.
— Девушка, вы так замёрзли, что у вас губы посинели. Давайте я вас в кафе отведу, согреетесь.
Я должна была отказаться. Мама всегда учила меня не разговаривать с незнакомцами. Но что-то в его голосе, в том, как он смотрел на меня — не оценивающе, не похотливо, а с какой-то искренней заботой — заставило меня кивнуть.
Его звали Андрей. Ему было тридцать два года, он занимался бизнесом — тогда все занимались бизнесом, это слово было на устах у каждого. Возил что-то из Польши, продавал на рынках, крутился, как и все в то сумасшедшее время.
Мы просидели в том маленьком кафе на Невском четыре часа. Он рассказывал о себе, о своих планах, о том, как хочет открыть собственный магазин. А я слушала и понимала, что впервые за долгие годы чувствую себя живой.
— У тебя глаза как море, — сказал он тогда. — Серо-зелёные. Я никогда таких не видел.
Никто раньше не говорил мне таких слов. Я выросла с убеждением, что я обычная, невзрачная, что мне суждено прожить тихую, незаметную жизнь. А он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на земле.
Он проводил меня до дома, до нашей коммуналки на Петроградской стороне. У подъезда остановился, взял мои руки в свои — такие тёплые, крепкие — и спросил:
— Можно я завтра тебя увижу?
Я согласилась. Тогда я ещё не знала, что это согласие перевернёт всю мою жизнь. Что этот человек подарит мне и величайшее счастье, и самую глубокую боль. Что я буду помнить его прикосновения даже спустя годы, когда всё закончится.
Мама встретила меня вопросами — почему так поздно, где была, с кем. Я соврала, что задержалась на работе. Первая ложь в длинной цепочке лжи, которая протянется через всю мою жизнь.
Той ночью я не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок нашей крошечной комнаты, слушала мамино дыхание за шкафом, который делил комнату пополам, и улыбалась. Впервые за долгое время я улыбалась.
Любовь пришла ко мне незвано, негаданно, в самый неподходящий момент. Но разве любовь спрашивает разрешения?
Глава 2. Первая любовь
Следующие три месяца стали самыми счастливыми в моей жизни. Андрей приезжал за мной после работы на своей белой «девятке» — предмете зависти всех соседских мальчишек. Он возил меня в рестораны, которых я раньше никогда не видела изнутри, дарил цветы и духи, покупал маме лекарства, когда узнал о её болезни.
— Ты не должен, — говорила я ему.
— Я хочу, — отвечал он. — Для тебя — всё.
В мае он впервые поцеловал меня. Мы стояли на набережной Невы, смотрели на разводящиеся мосты, и он наклонился ко мне так бережно, так нежно, словно боялся сломать. Его губы были тёплыми, а сердце моё колотилось так громко, что, казалось, слышно на другом берегу.
Я была девственницей до двадцати трёх лет — по тем временам это считалось чем-то странным, но меня просто никто не интересовал. А теперь я думала об Андрее днём и ночью, засыпала с его именем на губах, просыпалась с мыслями о нём.
В июне он снял для нас квартиру. Однокомнатную, на Васильевском острове, с видом на залив. Привёл меня туда с завязанными глазами, а когда развязал — я заплакала. На столе стояли розы, целое море роз, а на кровати лежало красное шёлковое бельё.
— Это всё для тебя, — сказал он. — Ты согласна быть моей?
Я была согласна. Той ночью я стала женщиной. Он был нежен и терпелив, целовал мои слёзы, шептал ласковые слова. Потом мы лежали, обнявшись, и я думала, что счастливее меня нет никого на свете.
Мама догадывалась обо всём, но молчала. Она видела, как я изменилась — стала улыбчивой, начала следить за собой, похорошела. Только однажды она сказала:
— Марина, будь осторожна. Мужчины умеют красиво говорить.
Я отмахнулась. Что она понимает? Её саму бросил муж, вот она и не верит в любовь. А у нас с Андреем — настоящее чувство.
Он говорил, что женится на мне. Не сейчас, чуть позже, когда бизнес встанет на ноги, когда купит квартиру, настоящую, не съёмную. Я верила каждому его слову.
По вечерам мы готовили вместе ужин — он любил, когда я делала котлеты по маминому рецепту. Смотрели телевизор, обнявшись на диване. Строили планы на будущее. Он хотел двоих детей — мальчика и девочку. Я соглашалась на всё.
Тогда я не замечала, что он никогда не оставался ночевать до утра. Что не знакомил меня с друзьями. Что по выходным исчезал, объясняя это делами. Я не хотела замечать. Любовь делает нас слепыми, а я была ослеплена полностью.
К августу я поняла, что беременна. Две полоски на тесте, купленном в аптеке, перевернули всё.
Я была счастлива. Я была так счастлива, что не заметила, как тень пробежала по его лицу, когда я сообщила ему новость.
Глава 3. Правда
Сентябрь девяносто второго года начался с дождей. Они лили не переставая, словно само небо оплакивало моё будущее горе.
Андрей изменился после новости о беременности. Стал реже приезжать, отвечать на звонки сухо и коротко. Я списывала это на дела — он говорил, что проблемы с партнёрами, что рэкет обнаглел, что нужно платить за крышу. Я верила.
Правда открылась случайно, как это обычно бывает. Я возвращалась с работы через Гостиный двор — решила купить пряжу, хотела связать пинетки для малыша — и увидела его машину. Ту самую белую «девятку», которая столько раз увозила меня в нашу квартиру на Васильевском.
Он стоял у входа в магазин, а рядом — женщина. Невысокая, рыжеволосая, в дорогом пальто. На руках она держала ребёнка — мальчика лет двух-трёх. Андрей наклонился и поцеловал её. Не в щёку — в губы. Так, как целовал меня.
Потом взял ребёнка на руки, и мальчик обнял его за шею, а Андрей смеялся, что-то говорил ему.
Я стояла как вкопанная. Люди толкали меня, ругались, но я не могла двинуться с места. В голове стучало одно: «Жена. У него жена. И сын».
Не помню, как добралась до нашей квартиры. Сидела на кровати, той самой, где отдала ему свою невинность, и смотрела в стену. Внутри меня рос его ребёнок, а он всё это время был женат.
Он приехал вечером, весёлый, с бутылкой шампанского.
— Маринка, у меня отличные новости! Контракт подписали!
— Кто она? — спросила я.
Он замер. Я видела, как менялось его лицо — сначала непонимание, потом страх, потом что-то похожее на облегчение.
— Значит, ты знаешь.
— Кто она?
— Её зовут Светлана. Моя жена. Мы женаты пять лет.
Пять лет. Пока я думала, что я единственная, он пять лет просыпался рядом с другой женщиной. Пять лет называл её своей женой. Пять лет растил с ней сына.
— Почему? — это всё, что я смогла сказать.
Он сел рядом, попытался взять меня за руку, но я отдёрнулась.
— Марина, послушай. Я женился рано, по глупости. Света — дочь моего партнёра. Это был деловой брак, понимаешь? Я никогда её не любил.
— А меня?
— Тебя — люблю. По-настоящему. Ты — единственная.
Как он мог говорить это? Как мог смотреть мне в глаза и лгать?
— У нас будет ребёнок, — напомнила я.
Он вздохнул.
— Марина, я не могу уйти от Светы. Не сейчас. Её отец контролирует половину бизнеса. Если я уйду — потеряю всё.
— А я? А наш ребёнок?
— Я буду помогать. Деньгами, всем, чем смогу. Но жениться на тебе не могу. Пока не могу.
«Пока». Это слово ещё долго будет звенеть в моих ушах. Пока — значит когда-нибудь. Пока — значит надежда. Пока — значит ложь.
Я выгнала его той ночью. Он ушёл, оставив деньги на столе — толстую пачку купюр. Словно я была проституткой, которой нужно заплатить.
А наутро я проснулась с кровью на простынях. Ребёнка больше не было.
Глава 4. Пустота
Выкидыш на раннем сроке — врачи сказали, что это случается часто. Стресс, нервы, молодой организм. Они были добры, эти женщины в белых халатах, говорили утешительные слова, обещали, что я ещё смогу иметь детей.
Но я знала правду. Это не стресс убил моего ребёнка. Это его отец убил — своей ложью, своим предательством.
Мама ухаживала за мной две недели. Я лежала в нашей комнатушке, смотрела в потолок и не могла плакать. Слёзы закончились ещё там, в больнице, когда врач сказал: «Мне очень жаль». Теперь внутри была только пустота — огромная, чёрная, бездонная.
Андрей звонил. Каждый день, по несколько раз. Я не брала трубку. Он приезжал — я не открывала дверь. Однажды он простоял под окнами три часа, под проливным дождём, а я сидела в темноте и слушала, как он кричит моё имя.
— Может, поговоришь с ним? — спросила мама.
— Нет.
— Марина, я не знаю, что между вами произошло, но…
— Он женат, мама. У него жена и сын. А я потеряла ребёнка.
Она замолчала. Обняла меня — впервые за много лет — и мы сидели так долго, в темноте, две женщины, преданные мужчинами.
В октябре я вернулась на работу. Надо было жить дальше. Зарплату наконец выдали — за четыре месяца сразу, обесценившимися купюрами, на которые едва хватало продуктов на неделю. Но это было неважно. Работа отвлекала от мыслей.
Коллеги смотрели с жалостью — новости в поликлинике разносились быстро. Кто-то видел меня с Андреем, кто-то узнал про больницу. Я делала вид, что не замечаю шёпота за спиной.
Новый врач появился в нашей поликлинике в ноябре. Его звали Игорь Сергеевич, он был хирургом, эвакуированным из Грозного, где начиналась война. Высокий, худой, с седыми висками, хотя ему было всего сорок. Он смотрел на мир уставшими глазами человека, который видел слишком много смертей.
— Вы медсестра Марина Александровна? — спросил он в первый день.
— Да.
— Мне сказали, вы лучшая. Будете ассистировать мне на операциях.
Я кивнула. Мне было всё равно. Работа — это просто работа.
Но что-то в его взгляде зацепило меня. Не романтическое — после Андрея я зареклась смотреть на мужчин. Просто он тоже казался сломанным, как и я. Два разбитых человека в разбитой стране.
Мы работали вместе молча, сосредоточенно. Он не задавал вопросов, я не рассказывала. Иногда, после особенно тяжёлых операций, он говорил: «Спасибо, Марина Александровна». И мне становилось чуть легче дышать.
А по ночам мне снился Андрей. Его руки, его губы, его ложь. Я просыпалась в слезах и ненавидела себя за то, что всё ещё скучаю по нему.
Глава 5. Новое начало
Зима девяносто второго выдалась лютой. Батареи в поликлинике едва грели, и мы работали в свитерах под халатами. Пациенты шли потоком — обморожения, травмы, сердечные приступы. Время для страданий по личным драмам не оставалось.
Игорь Сергеевич — я начала называть его просто Игорь, когда он попросил — стал моим другом. Не любовником, не ухажёром, просто другом. После смен мы иногда пили чай в ординаторской, он рассказывал о Грозном, о семье, которую там потерял.
— Жена и дочь погибли в первую бомбёжку, — сказал он однажды, глядя в окно. — Прямое попадание в дом.
— Мне жаль.
— Я должен был быть там. Но меня вызвали на операцию в другой конец города.
Он не плакал, не дрожал. Просто говорил — ровным, мёртвым голосом. Я поняла, что моя боль — лишь царапина по сравнению с его ранами.
В феврале девяносто третьего Андрей появился снова. Он ждал меня у выхода из поликлиники, похудевший, с тёмными кругами под глазами.
— Марина, прошу тебя. Пять минут.
Я хотела пройти мимо, но что-то остановило меня. Может, любопытство. Может, остатки чувств, которые я так старательно давила.
— Пять минут.
— Я ушёл от Светы. Месяц назад. Подал на развод.
Сердце дрогнуло. Предательское, глупое сердце.
— И что?
— Я хочу вернуть тебя. Марина, я не могу без тебя жить. Эти месяцы были адом.
— А мои месяцы? Когда я лежала в больнице, теряя нашего ребёнка? Ты где был?
Он вздрогнул.
— Ты не отвечала на звонки. Я не знал…
— Не знал? Ты не знал, что я была беременна от тебя? Что потеряла ребёнка из-за твоей лжи?
Прохожие оборачивались, но мне было всё равно.
— Марина, прости меня. Я умоляю. Дай мне ещё один шанс.
Я смотрела на него — на человека, которого любила больше жизни, который сломал меня — и не чувствовала ничего. Ни любви, ни ненависти. Пустота.
— Нет.
— Марина…
— Нет, Андрей. Между нами всё кончено. Уходи и не возвращайся.
Он стоял, глядя на меня, а потом развернулся и ушёл. Я смотрела ему вслед и ждала, когда хлынут слёзы. Но их не было.
Вечером Игорь пригласил меня в кино. Показывали какую-то американскую комедию в новом кинотеатре. Я согласилась.
Мы сидели в темноте, ели попкорн и смеялись над шутками, которых не понимали. Это было так просто, так нормально. Никаких страстей, никакой боли. Просто два одиноких человека, пытающихся найти в жизни что-то хорошее.
После кино он проводил меня до дома и поцеловал в щёку.
— Спасибо, Марина. Мне давно не было так хорошо.
— Мне тоже.
Это не была любовь. Не та сумасшедшая, всепоглощающая страсть, которую я испытывала к Андрею. Но, может быть, это было что-то лучше. Что-то настоящее.
Глава 6. Второй брак
Мы поженились в мае девяносто третьего. Скромно, без пышных торжеств — просто расписались в ЗАГСе и устроили маленький ужин для самых близких. Мама плакала от счастья, коллеги желали нам долгих лет.
Игорь переехал к нам в коммуналку — своего жилья у него не было, всё осталось в Грозном. Мама приняла его сразу, как родного. Он был добр к ней, терпелив с её болезнью, никогда не жаловался на тесноту.
— Я прошёл войну, — говорил он. — После этого любая крыша над головой — роскошь.
Мы жили спокойно, размеренно. Работали вместе, возвращались домой вместе, засыпали рядом. Он не зажигал во мне огонь, как Андрей, но рядом с ним я чувствовала себя в безопасности.
Через год я забеременела. На этот раз всё было иначе — Игорь возил меня к лучшим врачам, следил за каждым шагом, окружал заботой. Когда я просыпалась ночью от тошноты, он был рядом, держал волосы, подавал воду.
В январе девяносто пятого родилась Катя. Маленькая, синеглазая, с тёмными волосиками — вылитый отец. Игорь плакал, когда взял её на руки. Впервые за всё время я видела его слёзы.
— У меня снова есть семья, — сказал он. — Спасибо тебе.
Я любила его? Не знаю. Я была ему благодарна — за доброту, за стабильность, за дочь. Но по ночам, когда он засыпал, я иногда лежала без сна и думала об Андрее. Это было предательством, я знала. Но сердцу не прикажешь.
Мама умерла летом девяносто пятого. Тихо, во сне, с улыбкой на губах. Накануне она держала Катю на руках и говорила:
— Теперь я могу уйти спокойно. Ты счастлива, Мариночка.
Я была счастлива? Наверное. По крайней мере, я научилась жить заново.
Андрей появился на маминых похоронах. Я не звала его — кто-то из старых соседей рассказал. Он стоял в стороне, у ограды кладбища, и смотрел на меня.
После похорон я подошла к нему.
— Зачем ты пришёл?
— Хотел выразить соболезнования. Твоя мама была хорошим человеком.
— Ты её даже не знал.
— Я знал тебя. Этого достаточно.
Он изменился. Похудел, постарел. В глазах появилась какая-то тоска.
— Я слышал, ты вышла замуж. И родила.
— Да.
— Поздравляю.
— Спасибо. Тебе пора уходить.
Он кивнул и пошёл к машине. Той самой белой «девятке», которая теперь казалась старой и облезлой.
— Марина, — окликнул он. — Я до сих пор люблю тебя.
Я не ответила. Просто повернулась и пошла к Игорю, который ждал меня с Катей на руках.
Но эти слова — «до сих пор люблю» — засели в сердце, как заноза.
Глава 7. Трещины
Годы шли, и наша с Игорем жизнь обрастала привычками. Он работал всё больше — открылась частная клиника, его пригласили ведущим хирургом. Денег стало больше, мы наконец переехали из коммуналки в отдельную квартиру на окраине города. Катя росла умной, любознательной девочкой.
Но что-то между нами менялось. Игорь приходил поздно, уставший, закрывался в себе. Мы всё реже разговаривали, всё реже смеялись вместе. По ночам он отворачивался к стене, а я лежала и слушала его дыхание.
— Ты меня разлюбил? — спросила я однажды.
— Не говори глупостей, — ответил он. — Просто устал.
Но я видела, что это не просто усталость. Что-то ушло из наших отношений — может, то, чего никогда и не было.
В девяносто восьмом грянул кризис. Клинику закрыли, Игорь остался без работы. Он запил — не сильно, не как многие, но достаточно, чтобы я начала бояться.
— Тебе нужно взять себя в руки, — говорила я.
— Ты не понимаешь. Ты никогда не понимала.
Может, он был прав. Я никогда до конца не понимала его — его боль, его потери, его демонов. Я была слишком занята своими.
Катя чувствовала напряжение. Ей было три года, но она уже понимала, что папа с мамой несчастливы. Она стала капризной, плохо спала, часто плакала.
— Мамочка, почему папа грустный?
— Папа устал, солнышко. Он скоро поправится.
Но он не поправлялся. С каждым днём становился всё более отстранённым, всё более чужим.
Андрей позвонил в ноябре. Я не знаю, как он узнал наш новый номер.
— Марина, это я.
Сердце ёкнуло. Предательское, глупое сердце.
— Чего тебе?
— Я хотел услышать твой голос. Просто услышать.
— Зачем?
— Потому что без тебя моя жизнь пуста.
Я должна была повесить трубку. Должна была сказать, чтобы больше не звонил. Но вместо этого я слушала его голос — такой знакомый, такой родной — и чувствовала, как что-то оживает внутри.
— Как ты? — спросила я.
— Плохо. Бизнес развалился. Светлана забрала сына и уехала за границу. Я один.
— Мне жаль.
— Можно я увижу тебя? Просто кофе, ничего больше.
Я согласилась. Не знаю, почему. Может, потому что моя собственная жизнь разваливалась на части. Может, потому что мне было одиноко. Может, пот отняла её. Это было началом конца.
Глава 8. Падение
Мы встречались тайком. Как в дурном кино, как в дешёвом романе. Я стала тем, чем когда-то была та рыжая женщина в дорогом пальто — любовницей, разлучницей.
Игорь ничего не замечал — или делал вид, что не замечает. Он всё глубже погружался в свою депрессию, всё больше пил. Иногда мне казалось, что ему всё равно.
А с Андреем я снова чувствовала себя живой. Он целовал меня, как раньше, говорил те же слова, смотрел тем же взглядом. Только теперь я знала цену этим словам и взглядам.
— Уйди от него, — просил он. — Будем вместе.
— У меня дочь.
— Я буду ей хорошим отцом. Лучше, чем этот пьяница.
— Не смей так говорить.
Но в глубине души я знала, что он прав. Игорь давно перестал быть отцом для Кати. Он был тенью, призраком человека, которого я когда-то уважала.
В феврале девяносто девятого Игорь узнал. Он нашёл записку от Андрея в кармане моего пальто — глупую, романтическую записку, которую я должна была выбросить.
— Кто это? — спросил он, и его голос был таким спокойным, что мне стало страшно.
— Игорь, я могу объяснить…
— Кто. Это.
Я рассказала всё. О встрече, о звонках, о тайных свиданиях. Он слушал молча, и лицо его превращалось в камень.
— Сколько это продолжается?
— Три месяца.
— Ты спала с ним?
— Да.
Удар был такой силы, что я отлетела к стене. Он никогда раньше не поднимал на меня руку. Никогда.
— Шлюха, — сказал он. — Обычная шлюха.
Катя проснулась от шума. Выбежала из своей комнаты, увидела меня на полу, отца с занесённым кулаком. Закричала так, что у меня до сих пор этот крик стоит в ушах.
Игорь опомнился. Посмотрел на свои руки, на меня, на дочь. И вышел. Просто вышел из квартиры, хлопнув дверью.
Он не вернулся.
Через неделю мне позвонили из морга. Игорь Сергеевич Петров, сорок семь лет. Суицид. Повесился в съёмной комнате на другом конце города.
В записке, которую он оставил, было всего три слова: «Простите меня все».
Я убила его. Не своими руками, но своим предательством. Я убила человека, который дал мне дочь, дом, стабильность. Который любил меня по-своему, как умел.
И это мне придётся нести всю оставшуюся жизнь.
Глава 9. Расплата
Похороны прошли тихо. Коллеги из бывшей клиники, несколько друзей, я с Катей. Никто не смотрел мне в глаза — все знали. В маленьком городе новости разносятся быстро.
Катя не плакала. Она стояла у могилы, держала меня за руку и смотрела, как опускают гроб с её отцом. Ей было четыре года, и она уже видела смерть.
— Мама, папа теперь с бабушкой?
— Да, солнышко. С бабушкой на небе.
Ложь. Ещё одна ложь в длинной цепочке лжи.
Андрей пришёл на поминки. Я не звала его, но он пришёл — в чёрном костюме, с цветами. Люди шептались, косились на нас. Я вывела его на кухню.
— Уходи.
— Марина, я хочу помочь.
— Ты уже помог. Достаточно.
— Это не моя вина. Он сам выбрал…
— Уходи!
Он ушёл. А я осталась — с дочерью, с виной, с пустой квартирой, где всё напоминало о человеке, которого я предала.
Следующие месяцы слились в один серый кошмар. Я работала, ухаживала за Катей, существовала. Но не жила. Жизнь закончилась в тот момент, когда я увидела тело Игоря в морге.
Мама Игоря — суровая женщина из Воронежа — приехала через месяц после похорон. Она молча вошла в квартиру, молча осмотрела всё и сказала:
— Это ты его убила.
— Я знаю.
— Ты заберёшь это знание в могилу. Но сначала ты будешь жить с этим. Каждый день, каждую ночь. Это мое проклятие тебе.
Она не кричала, не плакала. Просто говорила — ровным, мёртвым голосом, так похожим на голос её сына.
— Катю я заберу.
— Нет!
— Она моя внучка. Единственное, что осталось от сына. А ты — убийца. Я подам в суд.
Суд тянулся полгода. Она нашла хороших адвокатов, собрала показания — о моих изменах, о том, что я бросила мужа. В те времена это ещё имело значение.
Но судья, пожилая женщина с усталыми глазами, посмотрела на Катю, на меня, на свекровь и вынесла решение в мою пользу.
— Ребёнок останется с матерью. Но бабушка имеет право на общение.
Свекровь проиграла. Но она была права — я была убийцей. И я буду жить с этим каждый день, каждую ночь.
Андрей звонил. Я не отвечала. Приходил под окна — я задёргивала шторы. Писал письма — я сжигала их не читая.
Я больше не могла его видеть. Не потому что разлюбила — нет, любовь никуда не делась. Но эта любовь была пропитана кровью, и её вкус стоял во рту постоянно.
К концу девяносто девятого я наконец поняла: чтобы выжить, нужно начать сначала. Совсем сначала.
Глава 10. Бегство
Мы уехали в Москву в январе двухтысячного. Новый век, новый город, новая жизнь. Я продала квартиру — ту, что купил Игорь, — и на эти деньги сняла крошечную комнату в Подмосковье.
Работу нашла быстро — медсёстры нужны везде. Катю устроила в детский сад, потом в школу. Мы жили бедно, но честно. Без лжи, без измен, без мужчин.
Я зареклась подпускать к себе кого-либо. Каждый раз, когда кто-то из коллег или знакомых пытался за мной ухаживать, я вспоминала Игоря. Его глаза в тот последний вечер. Его тело в морге. И любое желание близости умирало.
Катя росла молчаливой, замкнутой девочкой. Она почти не помнила отца, но травма осталась — она боялась громких звуков, вздрагивала, когда кто-то повышал голос. Я водила её к психологу, делала всё возможное, но рана затягивалась медленно.
— Мама, а у меня будет папа? — спросила она однажды, когда ей было семь.
— Не знаю, солнышко. Может быть.
— Я не хочу нового папу. Папы уходят.
Её слова разорвали мне сердце. Моя дочь, мой маленький ангел, уже знала, что людям нельзя доверять. Что любовь — это боль. Что папы уходят.
Андрей нашёл нас в две тысячи третьем. Не знаю как — может, через старых знакомых, может, через адресные бюро. Он позвонил на работу.
— Марина, не бросай трубку. Прошу.
— Как ты меня нашёл?
— Искал три года. Три года, Марина.
— Зачем?
— Потому что не могу без тебя. Не могу и не хочу.
Мне было тридцать четыре. Ему — сорок три. Мы прошли через столько всего — и всё ещё были связаны невидимой нитью.
— Я не хочу тебя видеть.
— Понимаю. Но хотя бы выслушай. Я изменился. Завязал с бизнесом, работаю обычным менеджером. Живу один. Всё, о чём думаю — это ты.
— У меня дочь.
— Я помню. Катя. Ей сейчас восемь, да?
Он помнил. После всего — помнил.
— Андрей, я не могу. После Игоря…
— Это не твоя вина.
— Моя. И твоя. Мы оба виноваты.
Он замолчал. Потом сказал:
— Тогда давай виниться вместе. Всю оставшуюся жизнь.
Я повесила трубку. Но его слова остались со мной. «Виниться вместе». Может, в этом и был смысл?
Я не позвонила ему в тот день. И на следующий. Но через неделю, глубокой ночью, когда Катя спала, я набрала его номер.
— Алло?
— Это я. Марина.
— Я ждал.
— Приезжай.
Глава 11. Второй шанс
Он приехал через два дня. Стоял у подъезда нашего облезлого дома в Подмосковье — постаревший, седой, в простой куртке. Никакой кожаной, как раньше. Никакой белой «девятки».
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Мы долго стояли молча, глядя друг на друга. Столько лет прошло, столько боли между нами — и всё равно что-то щёлкнуло, соединилось.
— Ты красивая.
— Я старая.
— Ты красивая.
Мы пошли гулять. По грязным улицам, мимо серых домов, под серым небом. И разговаривали — впервые честно, без недомолвок, без лжи.
Он рассказал о своей жизни после меня. О развале бизнеса, о потере всего. О сыне, который живёт в Германии и не хочет с ним общаться. О годах одиночества.
— Я пытался забыть тебя. С другими женщинами, с работой, с алкоголем. Ничего не помогало. Ты была везде — в каждой брюнетке на улице, в каждой медсестре в поликлинике.
Я рассказала о своей жизни. О вине, которая не отпускает. О дочери, которая боится мужчин. О ночах без сна.
— Мы сломали столько жизней, — сказала я.
— Да. Но может, пора перестать?
— Я не знаю, как.
— Вместе найдём.
Катя встретила его настороженно. Она помнила истории о «плохом дяде», которые слышала в детстве — осколки взрослых разговоров, которые она не должна была слышать.
— Это друг мамы, — сказала я. — Он будет иногда приходить.
— Ты её новый папа? — спросила Катя, глядя на Андрея исподлобья.
— Нет. Я просто друг.
— Хорошо. Папы уходят.
Андрей вздрогнул. Посмотрел на меня, потом на Катю.
— Я не уйду, — сказал он. — Обещаю.
Обещания. Сколько раз я их слышала? Сколько раз они были нарушены?
Но что-то в его голосе заставило меня поверить. Или захотеть поверить.
Он начал приезжать каждые выходные. Привозил продукты, чинил что-то в квартире, гулял с Катей в парке. Медленно, осторожно входил в нашу жизнь.
Через год Катя сама взяла его за руку на прогулке. Я видела, как дрогнуло его лицо, как заблестели глаза.
— Дядя Андрей, а ты правда не уйдёшь?
— Правда, маленькая. Никогда.
В ту ночь, когда Катя уснула, мы впервые за много лет были вместе. Не так, как раньше — с огнём и страстью. Тихо, нежно, с солёными слезами на губах.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Всегда любил.
— Я знаю. Я тоже.
Глава 12. Призраки прошлого
Мы жили вместе пять лет, прежде чем поженились. Не торопились — слишком многое было за плечами. Катя постепенно привыкла к Андрею, начала называть его «дядя Андрей» с теплотой в голосе.
Свадьба была совсем простой — только мы, Катя и пара свидетелей. Никаких белых платьев и колец с бриллиантами. Просто подписи в книге и тихий ужин дома.
— Теперь ты моя жена, — сказал Андрей. — Наконец-то.
— Через пятнадцать лет.
— Лучше поздно, чем никогда.
Но призраки прошлого не отпускали. Они приходили по ночам — в кошмарах, где Игорь смотрел на меня мёртвыми глазами. В случайных встречах с людьми из прошлой жизни. В вопросах, которые Катя начала задавать, когда подросла.
— Мама, как умер папа?
Ей было четырнадцать. Возраст вопросов, на которые нет простых ответов.
— Он… болел, солнышко.
— Бабушка Вера сказала, что он повесился. Это правда?
Свекровь. Она так и не простила меня. Раз в год приезжала навестить Катю и каждый раз находила способ напомнить о прошлом.
— Да. Это правда.
— Почему?
Как объяснить четырнадцатилетней дочери, что её отец убил себя из-за измены матери? Как рассказать, что человек, которого она называет «дядя Андрей», был причиной этой смерти?
— Он был очень несчастен. Потерял работу, не мог справиться…
— А ты? Ты его любила?
— По-своему. Да.
— А дядю Андрея?
Я молчала. Катя смотрела на меня своими серо-зелёными глазами — моими глазами — и ждала правды.
— Да. Дядю Андрея я любила всегда.
— И когда была замужем за папой?
— Да.
Она не закричала, не заплакала. Просто кивнула и ушла в свою комнату. Дверь закрылась, и я услышала, как щёлкнул замок.
Три дня она не выходила, не разговаривала ни со мной, ни с Андреем. Только ела то, что я оставляла под дверью.
На четвёртый день вышла. Села напротив нас за кухонным столом.
— Я всё понимаю, — сказала она. — Я не осуждаю. Но мне нужно время.
— Сколько угодно, солнышко.
— И не называй меня солнышко. Мне четырнадцать.
Она выросла в ту минуту. Моя маленькая девочка, которая боялась громких звуков и думала, что папы уходят. Выросла и приняла правду — страшную, неудобную, настоящую.
Это было начало нового этапа. Трудного, но честного.
Глава 13. Примирение
Годы текли, как вода сквозь пальцы. Катя окончила школу, поступила в медицинский — по моим стопам. Андрей вышел на пенсию, я тоже. Мы переехали за город, в маленький домик с садом.
Казалось бы — счастье. Но внутри меня жила трещина, которая никак не заживала.
В две тысячи пятнадцатом я поехала в Питер. Одна, без Андрея. Мне нужно было сделать что-то, что откладывала годами.
Могила Игоря заросла травой. Я заплатила за уборку, положила цветы, села на скамейку напротив.
— Привет, — сказала я. — Прости, что так долго не приходила.
Ветер шелестел листвой. Где-то пели птицы. Мир вокруг жил своей жизнью, а я разговаривала с человеком, которого убила.
— Катя выросла хорошей. Ты бы гордился. Она учится на врача, как ты. У неё есть парень, серьёзный, добрый. Она счастлива — насколько может быть счастлива дочь двух сломанных людей.
Молчание. Только ветер.
— Я до сих пор вижу тебя по ночам. Твои глаза в тот вечер, когда ты узнал. Мне нет прощения, я знаю. Но я прошу его всё равно. Прости меня, Игорь. Пожалуйста.
Слёзы текли по щекам, а я всё говорила и говорила. О своей вине, о своей любви, о своей жизни. Обо всём, что не сказала ему живому.
Когда я встала, было уже темно. Но внутри стало чуть легче. Не прощение — нет,ненависть разъедает того, кто ненавидит. Мой сын был болен задолго до того, как встретил тебя. Война сломала его, а не ты. Ты была лишь последней каплей. Я не прощаю тебя — это не в моих силах. Но я отпускаю. Живи. Вера».
Отпускаю. Не прощаю, но отпускаю.
Этого было достаточно.
Глава 14. Финал
Сегодня мне шестьдесят пять. Я сижу на веранде нашего дома и смотрю, как Андрей возится в саду. Ему семьдесят четыре, он двигается медленно, но всё ещё пытается что-то делать своими руками.
Катя приезжает по выходным с мужем и двумя детьми — мальчиком и девочкой, как мечтал когда-то Андрей. Она стала хорошим врачом, хорошей матерью. Она простила меня — не словами, а делами, тем, как живёт свою жизнь.
Я смотрю на свои руки — морщинистые, в пигментных пятнах. Эти руки держали умирающих пациентов, обнимали дочь, ласкали мужчин. Эти руки делали добро и зло, исцеляли и ранили.
— О чём думаешь? — спрашивает Андрей, подходя ко мне.
— О прошлом.
— Опять?
— Всегда.
Он садится рядом, берёт мою руку. Его пальцы — такие знакомые, такие родные — переплетаются с моими.
— Мы прожили хорошую жизнь, — говорит он.
— Да. Несмотря ни на что.
— Благодаря всему.
Может, он прав. Может, все эти годы боли и потерь были необходимы, чтобы мы наконец нашли друг друга по-настоящему. Или может, мы просто рассказываем себе эту историю, чтобы жить стало легче.
Правды я не узнаю никогда. Но это неважно.
Важно то, что сейчас — солнечный день, тёплая рука любимого человека, смех внуков в доме. Важно то, что я прошла через ад и вышла живой. Сломанной, но живой.
Игорь иногда снится мне. Но теперь он не смотрит с укором. Он просто стоит в стороне и наблюдает. Может быть, он наконец нашёл покой. Как и я.
— Я люблю тебя, — говорю я Андрею.
— Я знаю. С первого дня знал.
— И всё равно разрушил мне жизнь.
— И построил новую.
Он улыбается — той самой улыбкой, которая пленила меня тридцать три года назад, на остановке у Гостиного двора. Время изменило всё — его лицо, мои руки, нашу страну. Но эта улыбка осталась.
Я наклоняюсь и целую его. Нежно, бережно, как в первый раз.
За нашими спинами садится солнце. Впереди — вечер, потом ночь, потом ещё один день. Сколько их осталось — неизвестно. Но мы проживём каждый вместе.
Это не happy end. Это не трагедия. Это жизнь — такая, какая есть. С её изменами и прощением, с предательством и верностью, с болью и счастьем.
С осколками счастья, которые мы собирали по кусочкам всю жизнь.
И наконец собрали.
КОНЕЦ