– Я выкинула твою «дизайнерскую» мебель и поставила свой старый сервант, здесь теперь я хозяйка! – Галина Петровна обвела гостиную торжествующим взглядом, уперев пухлые руки в бока.
Ну конечно. В следующий раз она, видимо, решит, что в моей спальне не хватает алтаря из старых газет или коллекции пустых банок из-под майонеза.
Я продолжала протирать обеденный стол влажной тряпкой. Ткань была шершавой, она неприятно цеплялась за микроскопические зазубрины на лаке, который я так берегла. Я терла одно и то же пятно — невидимый след от чашки — до тех пор, пока костяшки пальцев не побелели, а в плече не заныла старая связка. Под ногтями запульсировала кровь от того, как сильно я сжала край столешницы.
В воздухе плавал тяжелый, пыльный запах старого дерева и нафталина. Тот самый сервант, монстр из семидесятых с мутными стеклами и облупившимся лаком, теперь занимал всю стену, где раньше стоял мой легкий, парящий стеллаж из ореха. Галина Петровна притащила это чудовище, пока я была на работе. На полках уже красовались её «сокровища»: фаянсовые рыбки с отбитыми плавниками и пожелтевшие кружевные салфетки, пахнущие сундуком и забвением.
За окном шел мелкий, нудный дождь. Открытая форточка впускала запах мокрого асфальта и прелой листвы, но даже он не мог перебить вонь «хозяйского» уюта моей свекрови. В гостиной гремел телевизор — Галина Петровна обожала передачи, где все перекрикивали друг друга, выясняя, кто кому приходится седьмой водой на киселе.
– Галина Петровна, – я медленно повернулась, чувствуя, как челюсть сводит судорогой. – Где мой диван? И куда вы дели консоль, которую я заказывала из Италии три месяца?
– Выставила к подъезду, – она махнула рукой в сторону окна, даже не удостоив меня взглядом. – Кому нужно это костлявое недоразумение? На нём же сидеть противно, как на заборе. А сервант — это вещь. Дуб! На века! И не смотри на меня так, Марина. Ты в этой квартире совсем одичала со своим минимализмом. Глазу зацепиться не за что. Как в больнице жила. А я здесь порядок наведу. Семья должна жить в тепле, а не в каталоге Икеи.
Я подошла к раковине. Взяла грязную тарелку, оставленную свекровью после обеда. Жир на ней уже застыл, превратившись в противную белую пленку. Я включила воду — ледяная струя ударила в дно чаши, брызги полетели на мой домашний джемпер, но я даже не вздрогнула. Я терла тарелку жесткой стороной губки так неистово, что по фарфору прошел неприятный скрежет, от которого у меня заныли зубы.
– Вы не имели права трогать мою мебель, – сказала я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. – Эту квартиру купила я. На свои деньги, заработанные в те годы, когда ваш сын Игорь «искал себя» на диване.
Галина Петровна прибавила громкость телевизора.
– Ой, началось! Опять ты про деньги. Какие вы, современные женщины, мелочные стали. Деньги тебя испортили, Марина. Совсем сердце очерствело. Я к тебе со всей душой, мебель свою лучшую перевезла, спину надсадила, пока грузчиков направляла. А ты? Жаба тебя душит за пару железок? Ты сумасшедшая, честное слово. Тебе лечиться надо, а не интерьеры обставлять.
Она уселась в кресло — мое любимое кресло, на которое она уже успела набросить колючий синтетический плед расцветки «взбесившийся леопард». Свекровь по-хозяйски достала из кармана халата пульт и начала переключать каналы. Её старые тапочки с оторванными задниками валялись посреди ковра, как два дохлых зверька.
Весь вечер я провела в какой-то липкой полудреме. Пыталась работать за ноутбуком на кухне, но из гостиной доносился хохот Галины Петровны и запах жареных семечек. Она грызла их прямо там, на ковре, сплевывая шелуху в блюдце, которое когда-то было частью моего коллекционного сервиза.
Точка кипения наступила в одиннадцать вечера. Я зашла в гостиную, чтобы выключить свет, и мой взгляд упал на мусорное ведро у выхода. Сверху лежала разорванная коробка. Маленькая, синяя, бархатная.
В ней хранились письма моей матери. И брошь — единственное, что осталось от бабушки.
– Где содержимое этой коробки? – я почувствовала, как в груди разгорается холодный, расчетливый пожар.
Галина Петровна, прикрыв глаза, прошамкала:
– Выкинула хлам какой-то. Бумажки старые, пахли пылью. И стекляшку ту синюю тоже. Только место в серванте занимали. Я там свои грамоты со швейной фабрики расставила, они нужнее.
Я не стала орать. Я не стала бить посуду. Я просто зашла на кухню, взяла телефон и набрала номер.
– Алло, мастерская по замкам? Мне нужно срочно сменить личинку. Да, прямо сейчас. Двойной тариф? Хорошо.
Затем я прошла в спальню. Игорь спал, разметавшись по кровати. Он даже не проснулся, когда его мать выносила мебель, которую мы выбирали вместе. Или сделал вид, что спит, чтобы не ввязываться в конфликт. Типичный Игорь.
Я достала из шкафа его спортивную сумку. Начала складывать туда вещи Галины Петровны. Её фланелевые халаты, жуткие кофты с люрексом, запасные челюсти в стакане — всё это летело в сумку без разбора. Шкаф скрипнул, когда я выдернула из него очередную вешалку. Этот скрип был похож на вздох облегчения.
– Марина? Ты что творишь среди ночи? – Игорь наконец продрал глаза, щурясь от яркого света лампы.
– Твоя мама уезжает, Игорь. Прямо сейчас. Вместе с тобой.
– Ты с ума сошла? Куда мы пойдем? Ночь на дворе! – он сел, испуганно хлопая глазами.
– В ту самую квартиру Галины Петровны, которую вы так удачно сдали «знакомым», чтобы пожить за мой счет. Я уверена, знакомые подвинутся.
Я вышла в гостиную. Галина Петровна уже стояла в дверях спальни, подтянув халат.
– Игореша, ты слышишь, что эта мегера говорит? Она мать твою на улицу выгоняет! Среди ночи! В дождь!
– Одевайтесь, Галина Петровна, – я открыла входную дверь.
В коридоре уже стоял мастер в синей спецовке. Он молча достал инструменты, и звук работающей дрели разрезал тишину подъезда. Этот звук был прекрасен. Он означал, что старые ключи больше не провернутся в моей жизни.
– Марин, ну давай обсудим... – Игорь попытался подойти, но я выставила перед собой документы на квартиру.
– Здесь написано, кто собственник. И здесь нет твоего имени. Сумку я собрала. Сервант ваш грузчики заберут завтра с лестничной клетки. Если он там останется к полудню, я вызову службу по вывозу крупногабаритного мусора.
Я выставила сумку свекрови за порог. Она стояла на кафеле, жалкая и пузатая.
– Ты... ты чудовище! – Галина Петровна разразилась рыданиями, которые выглядели так же фальшиво, как её грамоты. – Мы тебя пригрели, мы тебя в семью приняли!
– Вы приняли мою зарплату и мою жилплощадь, – отрезала я. – Вон.
Когда дверь за ними захлопнулась, я еще долго стояла в прихожей, слушая, как мастер заканчивает работу. Щелк — и новый ключ лег в мою ладонь. Он был холодным и тяжелым.
Мастер ушел. Я заперла дверь на три оборота.
В гостиной по-прежнему пахло пылью и семечками. Я подошла к серванту. Это чудовище стояло в темноте, поблескивая мутными стеклами. Завтра я закажу клининг. Я вымою каждый сантиметр. Я найду свою брошь в мусорном контейнере, даже если мне придется перерыть его весь.
Я прошла на кухню. Налила себе воды. Руки больше не дрожали. В голове была удивительная, звенящая пустота. Тишина в квартире была такой глубокой, что я слышала собственное дыхание.
Завтра я подам на развод. Это решение не созрело в один миг — оно просто наконец-то оформилось, как четкая фотография в проявителе.
Надо будет переклеить обои в гостиной. Те, что за сервантом, наверняка поцарапаны. Цвет выберу холодный, светло-серый. Как туман над мокрым асфальтом за окном.
Ипотеку я потяну одна. Без «инвесторов» в виде мужа и «дизайнеров» в виде свекрови мне даже на отпуск останется.
Я выключила свет и пошла в спальню. Впервые за долгое время я легла на кровать и почувствовала, что матрас — мой. Подушка — моя. И воздух в этой комнате принадлежит только мне.
Я закрыла глаза. Завтра будет много дел. Но сегодня я просто выдохнула.
Как вы считаете, можно ли простить свекрови самоуправство с имуществом ради «мира в семье», или такие границы нужно чертить сразу и жестко?