— Довольно. С меня хватит оплачивать твою апатию, Максим. Ни копейки больше. Ни секунды.
Он не сразу сообразил, что обращаются именно к нему. Лежал, уткнувшись в стену, с телефоном в руке — палец машинально скроллил ленту, будто среди чужих фотографий завтраков и котов прятался ответ на извечный вопрос: кем же он всё-таки станет, когда вырастет.
— Ты это сейчас кому? — наконец выдавил он, не поднимая глаз от экрана.
Светлана застыла посреди спальни в вытянутой домашней майке, с растрёпанными волосами и лицом, которое в эту минуту казалось незнакомым даже ей самой. Так выглядит человек, который терпел до последнего, а потом внезапно осознал: терпение — вовсе не добродетель, а самая настоящая зависимость.
— Я сказала, что устала обеспечивать взрослого мужчину, который путает жизненную паузу с бесконечными каникулами, — ровно проговорила она. — И что этот балаган закрывается. Сегодня же.
Максим сел на кровати. Не спеша. С таким видом, будто в кинотеатре началась дурацкая сцена, а уйти уже неудобно.
— Решила с утра истерику закатить? — зевнув, поинтересовался он. — Пятница же.
— Вот именно. Пятница. День зарплаты. Семь утра. Две тысячи на карте, — чеканила она, словно давала показания. — И это после того, как я оплатила квартиру, интернет, свет и твои бесконечные «мне сейчас тяжело, закажу доставку».
Он скривился.
— Опять деньги. Ты как налоговая. Всё к финансам сводишь.
— А у тебя всё к нулю, — парировала она моментально. — Особенно по части ответственности.
Он поднялся, потянулся, демонстрируя мятую футболку с облезлым принтом, и направился на кухню. Светлана двинулась следом — как в дешёвом детективе, где убийца и жертва зачем-то вместе варят кофе.
— Драматизируешь, — бросил он, открывая шкафчик в поисках кружки. — Я ищу работу. Просто не хочу хвататься за что попало. Я не из тех, кто впахивает за копейки.
— Зато я из тех, кто впахивает за двоих, — Светлана налила себе кофе, даже не взглянув в его сторону. — Полгода уже.
— Ты же всегда знала, что я творческая натура, — усмехнулся он. — Мне нужно пространство.
— Тебе нужна работа, Максим. Или хотя бы перестань имитировать бурную деятельность, — она присела за стол. — Ты встаёшь в одиннадцать, играешь, потом снова играешь, потом жалуешься на усталость. От чего? От нажатия кнопок?
— Не смей обесценивать! — вспыхнул он. — У меня депрессия!
— У тебя удобная депрессия, — негромко произнесла она. — Такая, при которой холодильник магическим образом наполняется, коммуналка оплачивается, а женщина превращается в банкомат с эмоциональным обслуживанием.
Он грохнул кружкой о столешницу.
— Ты переходишь границы.
— Нет, — покачала головой Светлана. — Я как раз их обозначила.
В памяти всплыло, как всё начиналось. Каким он был тогда — живым, искрящимся, с горящими глазами. Как убеждённо говорил, что ненавидит офисное рабство и обязательно найдёт «своё дело». Она верила. Сначала — в него, потом — в идею, что любовь способна заменить здравый смысл. Теперь эта вера пылилась где-то рядом с его дипломами — на самой дальней полке.
— Ты хоть понимаешь, что несёшь? — понизил он голос. — Мы же семья.
— Семья — это когда двое тянут лямку, а не когда один волочит другого, — она поднялась. — И давай сразу проясним: квартира моя. Я её купила до свадьбы. Все платежи — мои. Ты здесь просто жил. Бесплатно.
— А я кто, по-твоему? Квартирант?
— Ты человек, который слишком долго эксплуатировал чужое терпение.
Он нервно рассмеялся.
— И что дальше? Выставишь меня?
— Именно, — подтвердила она. — Замки поменяю сегодня. Вещи соберу.
— Ты сошла с ума, — выдохнул он. — Куда я пойду?
— Меня это больше не касается, — впервые за утро её голос дрогнул, но она совладала с собой. — Я не навигатор по твоей жизни.
В нём вскипела злость. Не обида — именно злость.
— Я, между прочим, первые годы тебя тащил!
— Ты работал, — согласилась она. — А потом решил, что это необязательно.
— Я тебя на море возил!
— На свои. Тогда.
— Я тебя любил!
— А я тебя кормила, — устало произнесла она. — И это убило всё остальное.
Повисла липкая, тяжёлая тишина. Кот, почуяв неладное, шмыгнул под диван.
— Пожалеешь, — наконец выдавил Максим. — Одна останешься.
— Лучше одна, чем с чужой ленью под боком, — отрезала она.
Светлана схватила сумку, ключи, телефон. Замерла в дверях.
— У тебя три часа. Потом дверь не открою.
Щёлкнул замок. И в этой внезапной тишине, без его дыхания, без звуков игры из комнаты, она вдруг осознала: самое страшное случилось гораздо раньше. Сегодня — просто финал затянувшейся пытки.
На улице было лето. Город жил своей обычной жизнью — маршрутки, прохожие, нагретый асфальт. А она шла и чувствовала, что впервые за долгое время ей никого не нужно тащить за собой.
Страх присутствовал. Да. Но он был живым, настоящим. Не тем вязким комом, с которым она просыпалась каждое утро рядом с мужчиной, давно ставшим чужим.
Светлана думала, что после его ухода станет легче мгновенно. Как в кино: хлоп — и тишина, хлоп — и новая жизнь. Но реальность оказалась вязкой, как утренний туман над дворами, который не рассеивается даже к полудню.
Квартира молчала. Не торжественно — пусто. Словно из неё изъяли не человека, а постоянный шумовой фон. Исчезло бормотание, хлопанье дверцей холодильника, вечные вопросы «а что у нас поесть?» с интонацией упрёка. Даже кот бродил настороженно, словно по чужой территории, и пару раз заглядывал в прихожую, проверяя — не вернулся ли этот.
Вечером Светлана сидела на кухне, поджав под себя ноги, и смотрела на телефон. Он не звонил. И это бесило сильнее, чем если бы звонил.
— Ну конечно, — пробормотала она. — Гордость проснулась. Или обида. Или мама сказала: «молчи, сынок, сама приползёт».
Она поймала себя на том, что ждёт. Не его — реакции. Скандала, криков, сообщений с ошибками и капслоком. Тишина.
Через два дня он объявился. Не сам — через мать. Надежда Петровна накатала в мессенджере длинное послание, начинавшееся словами «я долго думала» и заканчивавшееся фразой «ты разрушила семью». Между ними уместилось столько манипуляций, что хватило бы на учебник для начинающих психологов.
Светлана прочла. Перечитала. Затем аккуратно положила телефон экраном вниз, словно опасный предмет, и пошла мыть посуду, которой почти не было.
— Интересно, — размышляла она, — когда именно я превратилась в главную злодейку? Когда перестала молчать или когда перестала платить?
Она ответила коротко, без оправданий. «Решение принято. Обсуждению не подлежит». И сразу ощутила странное удовлетворение — словно впервые произнесла правду не шёпотом, а в полный голос.
На работе заметили сразу.
— Ты какая-то… другая, — сказала коллега Ирина, разглядывая её поверх кружки. — Как будто похудела.
— Я сбросила лишний вес, — усмехнулась Светлана. — Килограммов под восемьдесят.
Ирина фыркнула, потом поняла и кивнула с уважением.
— Давно пора. Ты всё время была как натянутая струна.
Но струна не расслаблялась. Она просто перестала звенеть. Теперь внутри было глухо. Иногда накрывало так, что хотелось лечь и не вставать. Иногда — наоборот: просыпалась злость, горячая, деятельная.
На пятый день Максим позвонил сам.
— Света, — голос звучал осторожно, почти вежливо. — Надо поговорить.
— Мы уже говорили, — ответила она, выходя из офиса. — Несколько лет подряд.
— Я не об этом, — вздохнул он. — Я про… нормальный разговор. Без претензий. Я многое осознал.
Она остановилась. Смотрела, как мимо спешат люди — чужие, занятые, с собственными проблемами. И вдруг поняла: раньше она им завидовала. А сейчас — нет.
— Что именно ты осознал? — спросила она.
— Что я перегнул. Что расслабился. Что ты была права… во многом.
«Во многом» резануло слух.
— И?
— И я хочу вернуться. Не сразу. Постепенно. У друга пока поживу. Но будем встречаться, разговаривать. Я найду работу.
— Максим, — медленно проговорила она, — ты сейчас торгуешься. А я больше не участник торгов.
— Ты даже шанс не хочешь дать?
— Я давала их столько, что могла бы открыть благотворительный фонд, — усмехнулась она. — И знаешь, что смешно? Ты зашевелился только тогда, когда потерял комфорт. Не меня.
Он замолчал. Потом резко:
— Ты жёсткой стала.
— Я честной стала, — поправила она. — С собой.
В трубке послышался шум, чужие голоса.
— Пожалеешь ещё, — сказал он уже привычным тоном. — Найдётся та, которая оценит.
— Найдётся, — согласилась Светлана. — Особенно если у неё приличная зарплата и короткая память.
Она сбросила звонок и ощутила, как внутри что-то щёлкнуло — не сломалось, а встало на место.
Но покоя не было. Через пару дней он заявился. Без предупреждения. Вечером. С пакетом.
Она открыла дверь, увидела его и сразу поняла: это будет не разговор, а представление.
— Я за вещами, — сказал он и шагнул внутрь, будто имел на это право.
— Я их вынесла, — она указала на коридор. — Всё твоё.
— А это? — он кивнул на телевизор.
— Куплен за мои деньги.
— А стиралка?
— Мои.
— А посуда?
— Моя.
Он стоял, наливаясь краской.
— Ты всё себе присвоила?
— Нет. Я просто перестала делиться тем, что ты считал общим по умолчанию.
Он вдруг повысил голос:
— Думаешь, ты королева? Да без меня ты никто!
— Забавно, — спокойно ответила она. — Я без тебя уже дышу свободнее.
Он швырнул пакет на пол.
— Ты всё разрушила!
— Нет, Максим, — устало произнесла она. — Я просто перестала чинить то, что ты методично ломал.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Женщину, а не ресурс.
— Ты изменилась.
— Да, — кивнула она. — И это лучшее, что случилось со мной за последние годы.
Он ушёл, хлопнув дверью. На этот раз окончательно. Светлана заперла замок, прижалась спиной к двери и впервые за долгое время заплакала. Не от жалости. От напряжения, которое наконец-то начало выходить.
Она ещё не знала, что самое трудное впереди. Что настоящее испытание — не он, а она сама. Её страхи, привычка тащить, чувство вины, которое так старательно в неё вдалбливали.
Но это станет ясно позже.
А пока — была тишина. И длинная ночь, в которой предстояло научиться быть одной. Не одинокой — а именно одной.
Тишина продержалась ровно десять дней.
На одиннадцатый в дверь позвонили так, будто началась война. Не настойчиво — яростно. Светлана как раз собиралась ложиться: волосы влажные, на плите остывает чайник, кот устроился на её подушке, окончательно оккупировав половину кровати.
Звонок повторился. Потом ещё раз.
— Если это ты, Максим, — сказала она вслух, направляясь к двери, — то зря.
Она не открыла сразу. Сначала глянула в глазок. И увидела не Максима. А Надежду Петровну. В плаще, с лицом, какое бывает у женщин, идущих на похороны — или на казнь.
Светлана вздохнула и всё-таки открыла.
— Добрый вечер, — ледяным тоном произнесла свекровь и шагнула внутрь без приглашения. — Надо поговорить.
— Вы ошиблись адресом. Ваш сын здесь больше не живёт.
— Он живёт в машине, — отрезала та. — Потому что у меня нет лишней комнаты. И потому что ты вышвырнула его на улицу.
— У вашего сына есть руки, ноги и диплом, — ровно ответила Светлана. — Он может жить там, где сам заработает.
— У него кризис! — всплеснула руками Надежда Петровна. — Стресс! А ты вместо поддержки — нож в спину!
Светлана почувствовала привычную волну — смесь злости и усталости.
— Поддержка — это когда человек падает, и ты подаёшь руку, — сказала она. — А когда он полгода лежит и не собирается вставать — это уже не поддержка, это иждивение.
Свекровь прищурилась.
— Ты всегда была холодной. Слишком самостоятельной. Мужчинам с такими трудно.
— Мужчинам трудно с теми, кто требует от них быть мужчинами? — усмехнулась Светлана. — Понимаю. Непосильная ноша.
Надежда Петровна уселась за кухонный стол, как хозяйка.
— Он сказал, ты подала на развод.
— Подала.
— Ты понимаешь, что творишь? Разрушить брак легко. А построить?
— А у нас был брак? — тихо спросила Светлана. — Или пансионат для великовозрастного мальчика?
В этот момент в коридоре хлопнула входная дверь.
Обе женщины обернулись.
Максим стоял на пороге. В мятой куртке, с серым лицом и выражением человека, проигравшего партию, но всё ещё надеющегося на реванш.
— Я сам разберусь, мам, — сказал он глухо.
Надежда Петровна поднялась.
— Я внизу подожду, — бросила она и, одарив Светлану взглядом, полным упрёка и театральной скорби, вышла.
Дверь закрылась.
Повисла тишина.
— Зачем ты её притащил? — спросила Светлана.
— Я не просил её приходить, — он прошёл в комнату, огляделся. — Ты всё переставила.
— Я здесь живу. Логично, что обустраиваю под себя.
Он сел на диван. Тот самый, где полгода пролежал с геймпадом.
— Я нашёл работу, — сказал он неожиданно.
— Поздравляю.
— Нет, ты не понимаешь. Настоящую. В автосалоне. Менеджером. Уже неделю там.
Светлана посмотрела на него внимательно.
— И?
— И я понял, что могу. Что не всё потеряно. Я правда хочу начать заново.
— С кем? — спокойно спросила она.
— С тобой.
Он поднял глаза. В них читалось что-то новое — не раскаяние, скорее страх остаться одному.
— Света, я был идиотом. Привык, что ты всё тащишь. Мне было удобно. Я не думал, что ты реально уйдёшь.
— Я не уходила, Максим. Это ты ушёл. В себя. И забыл вернуться.
Он встал.
— Я готов платить за квартиру. Половину. Больше, если надо. Буду работать. К психологу записался.
— Прекрасно, — кивнула она. — Для тебя.
— Для нас!
— Нет, — покачала она головой. — Для тебя.
Он шагнул ближе.
— Ты же любила меня.
— Любила, — согласилась она. — Но я устала быть твоей матерью.
— Я изменился!
— Ты испугался, — тихо сказала она. — Это разные вещи.
Он замолчал. Потом вдруг выдал:
— У меня никого нет, кроме тебя.
— Это не повод для брака. Это повод заняться собой.
Он провёл рукой по волосам.
— Значит, всё? Вот так? После всего?
— После всего, — повторила она.
— Ты не даёшь шанса!
— Я дала их столько, что они кончились.
Он стоял, тяжело дыша.
— Я не подпишу развод.
— Подпишешь, — ровно сказала она. — Или суд подпишет за тебя.
Он долго смотрел на неё. Потом вдруг снова сел и закрыл лицо руками.
И в этот момент Светлана почувствовала не злость — жалость. К этому взрослому мужчине, который только сейчас начал понимать, что жизнь — не игра с возможностью перезапуска.
— Максим, — сказала она мягче. — Я не враг тебе. Но я больше не твой костыль. Если ты правда хочешь стать другим — стань. Но без меня.
Он поднял голову.
— А если я докажу?
— Доказывают на работе. В жизни просто живут.
Он встал. Медленно.
— Ты стала чужой.
— Нет. Я стала собой.
Он направился к двери. Остановился.
— Пожалеешь.
Она устало улыбнулась.
— Может быть. Но это будут мои сожаления. А не навязанные.
Дверь закрылась.
На этот раз — без хлопка. Тихо. Почти уважительно.
Светлана села на диван. В квартире снова стало тихо. Но это была другая тишина — не пустая, а наполненная.
Телефон завибрировал. Сообщение от риелтора: «Однушка на вторичке — отличный вариант. Можно выходить на сделку».
Она посмотрела на экран и вдруг рассмеялась. Громко. По-настоящему.
Страшно? Да. Ипотека, новые стены, одна.
Но лучше платить банку, чем расплачиваться собой.
Она подошла к окну. Лето. Город шумит, как огромный организм, которому нет дела до чужих разводов.
— Ну что, — сказала она себе вслух, — начнём.
Кот запрыгнул на подоконник и недовольно мяукнул.
— Да, без него, — кивнула она. — Зато с собой.
И в этот момент она окончательно поняла: самый тяжёлый конфликт был не с Максимом. А с той женщиной внутри, которая боялась остаться одна.
Теперь страха не было.
Была жизнь. И она впервые принадлежала только ей.