Восьмое марта пахло не тюльпанами, а перегаром и чужими духами «Баккара». Тяжёлыми, сладкими, въедливыми. Этот запах я узнала бы из тысячи — так пахнет наглость.
Я сидела на кухне в нашей — как я тогда наивно думала — квартире и смотрела на остывший ужин. Утка с яблоками. Я возилась с ней четыре часа, выбирала на рынке лучшую, мариновала в меду. Сейчас жир на противне застыл белёсой коркой, и это выглядело так же мерзко, как и моя семейная жизнь последние полгода.
Кирилл не пришёл ночевать. Снова.
Телефон молчал. Ни сообщения, ни звонка, ни дежурного «задержался на совещании». Раньше он хотя бы трудился врать. Сочинял байки про сложные переговоры, про поломку машины, про внезапные проверки на объекте. Я кивала, делала вид, что верю, и глотала обиду вместе с остывшим чаем. Но в последнее время он перестал утруждаться. Зачем метать бисер, если жена и так никуда не денется?
Я работала администратором в элитном винном бутике в центре Самары. Работа красивая, чистая, требующая стальных нервов и умения улыбаться, когда на тебя орут богатые клиенты, перепутавшие шабли с шардоне. Там я научилась главному правилу: никогда не спорь с пьяным хамом. Просто жди, когда он ошибётся.
Часы на стене показывали десять утра. Праздничное утро.
В замке заскрежетал ключ. Я не шелохнулась. Сердце, вопреки всем книжным штампам, не колотилось. Оно билось ровно, глухо, словно метроном, отсчитывающий последние секунды до взрыва.
Дверь распахнулась с пинком. В прихожую ввалился Кирилл. Он был в расстёгнутом пальто, без шарфа, с шальными, мутными глазами. А следом за ним, хихикая и цокая каблучками, вплыла она.
Девчонка. Совсем молоденькая, лет двадцати, не больше. В короткой шубке, которая стоила как моя годовая зарплата, и с тем самым шлейфом «Баккары», от которого у меня мгновенно запершило в горле.
— О, а вот и прислуга на месте! — гаркнул Кирилл, едва не сбив вешалку плечом. — Зая, проходи, не стесняйся. Чувствуй себя как дома. Хотя почему «как»? Теперь тут всё твоё.
Я медленно встала из-за стола. Руки были ледяными, но дрожи не было. Я сунула их в карманы домашнего кардигана, нащупав телефон.
— Кирилл, — мой голос прозвучал тихо, но в тишине квартиры это было громче крика. — Что происходит?
Он замер, покачиваясь, и сфокусировал на мне мутный взгляд. Его лицо, обычно холёное и красивое той порочной красотой, которую так любят женщины, сейчас было перекошено злобной ухмылкой.
— Что происходит? — передразнил он, кривляясь. — Праздник происходит, Алина! Женский день! Вот, я поздравить пришёл. Знакомься, это Милана. Моя любимая женщина. А ты...
Он шагнул ко мне, дыша перегаром прямо в лицо. Милана стояла у зеркала в прихожей и поправляла макияж, делая вид, что меня здесь нет. Или что я — предмет интерьера, вроде пуфика для обуви.
— А ты, Алина, никто, — выплюнул он. — Ты просто удобная функция. Была. Пока не надоела своей кислой рожей.
— Кирилл, ты пьян, — сказала я спокойно. — Пусть твоя гостья уйдёт. Мы поговорим, когда ты проспишься.
Милана хихикнула. Этот звук был похож на скрежет пенопласта по стеклу.
— Слышал, котик? — промурлыкала она, не оборачиваясь. — Меня выгоняют. Из моего же будущего дома.
Кирилл побагровел. Его уязвлённое самолюбие, раздутое алкоголем и присутствием новой пассии, требовало немедленного шоу.
— Кто?! — заорал он, брызгая слюной. — Кто тебя выгоняет? Эта? Да кто она такая?!
Он подлетел ко мне и с силой толкнул в плечо. Я пошатнулась, ударившись бедром об угол стола, но устояла на ногах. Боль обожгла, но я даже не поморщилась. Только крепче сжала телефон в кармане.
— Ты забыла, кто тебя из грязи вытащил? — орал он, нависая надо мной. — Ты забыла, в чьей квартире живёшь? Ты забыла, на чьей тачке ездишь? Ты — ноль без палочки! Пустое место! Я тебя породил, я тебя и... вышвырну!
— Квартира куплена в браке, — тихо напомнила я. — И машина тоже.
Это было ошибкой. Логика и факты только сильнее бесят пьяных истеричек мужского пола.
Кирилл расхохотался. Закинул голову и заржал, как конь.
— В браке! Мила, ты слышала? В браке! — он осёкся и резко приблизил своё лицо к моему. — Дура ты набитая. Юридически неграмотная курица. Ты хоть раз документы видела? Всё, что здесь есть, — это подарок моего отца. Лично мне. По дарственной. А подарки, милая моя, при разводе не делятся!
Я знала это. Конечно, я знала. Виктор Петрович, мой свёкор, был человеком старой закалки, жёстким бизнесменом из девяностых, который никому не доверял. Он оформил квартиру на сына через договор дарения, чтобы «никакие хищницы» не могли на неё претендовать. Машину — тоже. Даже дачу.
Я была голодранкой в этом браке. Официально.
— Так что слушай сюда, — Кирилл ткнул пальцем мне в грудь. Больно. — Мы с Миланой сейчас идём в спальню. Устали, знаешь ли. Отмечали бурно. А ты...
Он огляделся, ища глазами, чем бы меня ещё унизить. Его взгляд упал на придверный коврик. Старый, резиновый, на котором мы оставляли грязную обувь.
— А ты вали отсюда. Или нет... Хочешь остаться? Пожалуйста! Вон твоё место!
Он указал на грязную резину у двери.
— Спи на коврике, ты — 0! — рявкнул он так, что зазвенела посуда в шкафу. — И не смей, слышишь, не смей заходить в спальню! Если пикнешь — вылетите обе: ты и твоя драная кошка!
Милана захлопала в ладоши, как будто увидела фокус в цирке.
— Ой, Кирилл, ты такой решительный! — пропищала она и повисла у него на шее. — Пойдём, я так устала...
Они, шатаясь и смеясь, направились в нашу спальню. Мою спальню. Где я выбирала обои. Где я гладила ему рубашки. Где я пять лет пыталась построить семью с человеком, который оказался пустышкой.
Дверь спальни захлопнулась. Щёлкнул замок.
Послышался смех, возня, звук падающей одежды. Они даже не включили музыку. Им было плевать. Они хотели, чтобы я слышала. Это была часть удовольствия — публичное унижение единственного зрителя.
Я стояла посреди кухни. В ушах звенело: «Спи на коврике, ты — 0».
Ноль.
Я посмотрела на часы. 10:15 утра.
Знаете, говорят, что в момент сильнейшего стресса время замедляется. Это правда. Я видела, как медленно ползёт секундная стрелка. Я слышала, как капает вода из крана, который Кирилл обещал починить полгода назад. Я чувствовала запах остывшей утки, который теперь вызывал тошноту.
Но вместо слёз внутри разливался холод. Абсолютный, кристальный холод.
Я достала телефон.
В моей записной книжке был один контакт, который я никогда не использовала. «Виктор Петрович (ЛИЧНЫЙ)».
Свёкор меня не любил. Он считал меня слишком простой для его «золотого мальчика». Но ещё больше он не любил две вещи: когда тратят его деньги на шлюх и когда позорят его фамилию.
Полгода назад, на юбилее фирмы, Виктор Петрович, выпив лишнего, подозвал меня. Он тогда смотрел на сына, который уже вовсю флиртовал с какой-то секретаршей, и лицо у него было тяжёлое, каменное.
— Алина, — сказал он тогда, глядя мне прямо в глаза своим свинцовым взглядом. — Я знаю, что мой сын — идиот. Я его разбаловал. Но если он перейдёт черту... Если он притащит грязь в дом, который я купил... Позвони мне. Лично мне. Не матери его, она всё простит, а мне. Я терпеть не могу грязь.
Тогда я испугалась. Подумала, что это пьяные разговоры. Но номер он заставил записать.
И вот сейчас, слушая недвусмысленные стоны из спальни, я поняла: черта перейдена. Это не просто грязь. Это выгребная яма.
Я нажала кнопку вызова.
Гудок. Второй. Третий.
— Да? — голос Виктора Петровича был хриплым и недовольным. Воскресенье, утро.
— Виктор Петрович, это Алина, — сказала я. Голос был ровным, как у диктора новостей. — Извините, что беспокою в праздник.
— Что случилось? — тон мгновенно изменился. Стал деловым, резким. — Кирилл? Разбился? В больнице?
— Хуже, — ответила я. — Кирилл дома. Пьяный.
— И что? — рыкнул свёкор. — Пусть проспится. Мне зачем звонишь? Жаловаться? Я тебе не жилетка, девочка.
Я глубоко вздохнула. Сейчас или никогда.
— Он пришёл не один, Виктор Петрович. Он привёл девицу. Милану. В вашу квартиру. В спальню. Прямо сейчас.
В трубке повисла тишина. Тяжёлая, гнетущая тишина. Я слышала только его дыхание и стоны из-за стены, которые становились всё громче. Кирилл старался.
— А ты где? — тихо спросил свёкор. Его голос стал вкрадчивым, опасным. Так тигр рычит перед прыжком.
— А я на кухне, — отчеканила я. — Кирилл сказал мне спать на коврике у двери. Сказал, что я ноль. И что квартира его, поэтому он может водить сюда кого хочет.
Снова пауза.
— Дай ему трубку, — приказал Виктор Петрович.
— Не могу, — сказала я. — Они закрылись в спальне. У них... процесс.
Из-за двери донёсся визгливый смех Миланы и грохот — кажется, они уронили торшер.
— Понял, — коротко бросил свёкор. — Жди. Я буду через девять минут.
— Вы успеете? — усомнилась я. Он жил за городом, в элитном посёлке. Ехать оттуда минимум полчаса.
— Я в офисе, Алина. В двух кварталах от вас. Дверь не запирай. И ничего не делай. Просто жди.
Гудки.
Я посмотрела на таймер на духовке. 10:19.
Девять минут.
Я опустила телефон и села на стул. Спина прямая, как струна. Руки на коленях.
Из спальни донеслось:
— Кирюша, а давай выгоним её прямо сейчас? Ну правда, бесит, что она там сидит и слушает!
— Да щас, малыш, — пьяный голос мужа. — Пусть послушает, как надо мужика удовлетворять! Может, научится! А потом вышвырнем. Вещи с балкона скинем — и пусть собирает.
Я усмехнулась. Странно, но мне было не больно. Боль ушла, уступив место злому, холодному любопытству. Я чувствовала себя зрителем в первом ряду, который знает, что в конце пьесы на сцену выйдет палач.
Кирилл не знал одной детали. Очень важной детали.
Виктор Петрович неделю назад переписал генеральную доверенность на управление всеми активами семьи. Не на сына. На себя. И квартиру, в которой мы жили, он давно собирался переоформить на фирму, чтобы оптимизировать налоги. Кирилл думал, что он хозяин жизни, потому что у него есть ключи и папина кредитка.
Он не понимал, что поводок находится не в его руках.
10:21. Прошло две минуты.
Я встала и налила себе воды. Горло пересохло. Руки всё ещё не дрожали. Это пугало меня саму. Я всегда считала себя слабой, мягкой, «терпилой», как любила говорить моя мама. «Женская доля — терпеть и сглаживать».
Я сглаживала пять лет. Я терпела его пьянки, его пренебрежение, его вечное «дай», «принеси», «подай». Я оправдывала его перед подругами: «Ну, у него сложная работа», «Он просто устаёт».
Я смотрела на закрытую дверь спальни. Оттуда уже неслись ритмичные звуки кровати, бьющейся о стену.
— Спи на коврике... — прошептала я.
10:24. Пять минут.
В прихожую вышла моя кошка, Буся. Старая, мудрая британка. Она понюхала чужие сапоги Миланы, брезгливо дёрнула хвостом и посмотрела на меня своими жёлтыми глазами. В них читалось: «Хозяйка, ты чего ждёшь? Закопать это надо, как в лоток».
— Скоро, Буся, — сказала я ей. — Скоро закопаем.
10:26. Семь минут.
Звуки в спальне стихли. Раздался довольный голос Кирилла:
— Ну что, зая? Как тебе хозяин?
— Ой, ты тигр! — жеманно ответила девица. — Слушай, а давай шампанского? Там на кухне стояло. Пусть эта принесёт!
— Эй! — заорал Кирилл из-за двери. — Слышь, ты, ноль! Шампанского нам принеси! И бокалы чистые! Живо!
Я не ответила. Я смотрела на входную дверь.
10:28.
Тишину подъезда разорвал звук лифта. Старый советский лифт гудел, как взлетающий истребитель. Он остановился на нашем восьмом этаже.
Двери лифта разъехались.
Тяжёлые, уверенные шаги. Один, два, три...
Дверная ручка повернулась. Я не запирала, как он велел.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Виктор Петрович. В дорогом кашемировом пальто, с тростью (у него болело колено), и с таким выражением лица, что я невольно вжалась в спинку стула.
Это было лицо не отца. Это было лицо судьи, который уже подписал смертный приговор, и теперь пришёл лично проследить за исполнением.
— Шампанского?! — рявкнул Кирилл из-за двери спальни, не слыша, что в квартиру вошли. — Ты оглохла, овца?! Я сказал — шампанского! Считаю до одного!
Виктор Петрович медленно повернул голову в сторону спальни. Его глаза сузились. Он молча снял пальто, аккуратно повесил его на крючок, поверх шубки Миланы. Шубка соскользнула и упала на тот самый грязный коврик. Он наступил на неё ботинком сорок пятого размера.
И пошёл к спальне.
— Считай, сынок, — тихо сказал он. — Считай.
Виктор Петрович шёл к спальне так, словно это был не коридор типовой трёшки, а красная дорожка к эшафоту. Его трость с серебряным набалдашником глухо ударялась о паркет. Тук. Тук. Тук.
Каждый этот звук отдавался у меня в позвоночнике.
Я осталась сидеть на кухне. Мне не нужно было видеть то, что сейчас произойдёт. Я знала сценарий. Но тело само потянулось вперёд, слух обострился до предела, ловя каждый шорох.
— Алина! — снова заорал Кирилл из-за двери. — Ты там уснула, корова?! Шампанского, я сказал! Или мне выйти и помочь тебе ускориться?!
— Иди, помоги, — тихо проговорил Виктор Петрович.
Он остановился перед дверью спальни. На секунду замер, словно брезгуя прикасаться к ручке. А потом просто поднял ногу в дорогом ботинке и с силой, совсем не старческой, ударил в дверь.
Грохот был такой, что я вздрогнула. Хлипкий замок, на который они закрылись, не выдержал. Язычок вырвало с мясом, дверь распахнулась и ударилась о стену, сбив картину с нашими свадебными фотографиями.
Стекло жалобно дзынькнуло.
— Какого хрена?! — визг Кирилла перекрыл звон стекла.
Я осторожно выглянула в коридор.
Картина была достойная кисти какого-нибудь безумного художника. Кирилл, абсолютно голый, стоял посреди комнаты, прикрываясь подушкой. Его лицо было красным, перекошенным от ярости, которая мгновенно сменялась животным ужасом. Милана визжала, натягивая на себя одеяло, сбитое в ком.
На пороге, опираясь на трость, возвышался Виктор Петрович. В пальто, при галстуке, спокойный, как скала.
— Шампанского не будет, — произнёс он ровным, глухим голосом. — А вот ускориться тебе придётся.
Знаете, есть такой момент в фильмах ужасов, когда жертва понимает, что маньяк не в телевизоре, а у неё за спиной. Вот такое лицо было у моего мужа.
Кирилл застыл. Его глаза бегали по фигуре отца, пытаясь осознать реальность происходящего. Пьяный мозг отказывался верить. Папа? Здесь? Сейчас? Когда у него «праздник»?
— П-пап? — выдавил он, и голос его предательски дрогнул, сорвавшись на фальцет. — Ты... ты чего тут? Ты как вошёл?
— Через дверь, — Виктор Петрович сделал шаг в комнату. Трость снова стукнула о пол. — Алина открыла. Хорошая девочка. Гостеприимная. Не то что ты.
Милана, наконец, поняла, что перед ней не грабитель, а родственник. Страх в её глазах сменился наглостью. Она, видимо, решила, что лучшая защита — это нападение.
— Вы кто такой?! — взвизгнула она, выглядывая из-под одеяла. — Выйдите немедленно! Это частная собственность! Мы полицию вызовем! Кирюша, скажи ему!
Кирилл побледнел. Он-то знал, кто такой Виктор Петрович. И знал, что полиция в этом городе скорее арестует самого Кирилла, если папа попросит.
— Заткнись, — прошипел он ей, не глядя в её сторону. — Пап, выйди, пожалуйста. Дай одеться. Мы... мы просто отдыхаем. Праздник же.
— Праздник, — кивнул отец, обводя взглядом комнату.
Его взгляд зацепился за разбросанное бельё, за пустую бутылку виски на тумбочке, за мои разорванные фотографии, которые валялись на полу — видимо, в порыве страсти они их смахнули.
— Хороший праздник, — процедил он. — Весёлый. А где жена твоя, Кирилл? Где Алина?
Кирилл сглотнул. Он начал понимать, к чему идёт разговор, и его пьяная бравада начала давать трещины. Но он всё ещё пытался держать лицо. Генетика — упрямство у них семейное.
— Алина... она на кухне, — буркнул он, пытаясь натянуть джинсы, прыгая на одной ноге и путаясь в штанинах. Это выглядело жалко. — Пап, это наши семейные дела. Не лезь, а? Я сам разберусь. Я мужик или нет?
— Мужик? — Виктор Петрович усмехнулся.
Эта усмешка была страшнее крика.
— Мужик, говоришь? — он шагнул ближе. — А мне Алина сказала, что ты её выгнал. На коврик. Сказал, что её место у двери. Это правда?
Кирилл наконец справился с джинсами и выпрямился, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Голый торс, всклокоченные волосы, бегающие глазки.
— Она преувеличивает! — воскликнул он, махнув рукой. — Пап, ну ты же знаешь баб! Истеричка она! Я просто сказал, чтобы не мешала. Мы с Миланой... у нас любовь, понимаешь? А Алина... она меня достала! Пилит и пилит, денег ей мало, внимания мало! Я устал! Я имею право на счастье в своей собственной квартире?!
Вот оно. «В своей собственной».
Я стояла в коридоре, прислонившись к косяку. Сердце колотилось где-то в горле. Я ждала. Ждала, когда этот карточный домик рухнет.
Виктор Петрович молчал. Он смотрел на сына так, словно видел перед собой таракана. Большого, жирного, наглого таракана, которого даже тапком прихлопнуть противно — испачкаешься.
— В своей собственной? — переспросил он тихо.
— Да! — Кирилл осмелел. Ему показалось, что отец колеблется. — Ты же мне её подарил! На свадьбу! Это мой дом! И я решаю, кто здесь живёт, а кто на коврике спит! Если Алина не понимает, кто в доме хозяин, пусть валит! Я её не держу!
Милана, почувствовав поддержку, снова высунула нос:
— Вот именно! Эта мымра тут никто! Кирюша мне сказал, что она вообще ноль! Приживалка!
Виктор Петрович медленно перевёл взгляд на девицу.
— Ноль, говоришь? — он достал из кармана телефон. — Кирюша сказал?
Он набрал номер. Не глядя на экран, по памяти. Включил громкую связь.
— Алло, Сергей? — сказал он в трубку. — Это Виктор. Да. Слушай, заблокируй прямо сейчас все карты Кирилла. Да, все. И корпоративную, и личную, ту, что к моему счёту привязана. Да. Совсем. В ноль. И машину в розыск подай. Как угнанную. Нет, не шучу. Ключи у третьего лица. Всё, действуй.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом.
Кирилл стоял с открытым ртом. Его лицо из красного стало мертвенно-бледным.
— Пап... ты чего? — просипел он. — Ты что творишь? Какой угон? Какая блокировка?
Виктор Петрович убрал телефон в карман.
— Арифметика, сынок, — сказал он спокойно. — Простая арифметика. Ты сказал, что Алина — ноль. Я решил проверить твои знания математики. Давай посчитаем, что есть у тебя. Квартира? Нет. Она оформлена на ООО «Виктор-Строй». Ты здесь просто прописан. Временно. Машина? Нет. Она в лизинге на фирму. Деньги? Нет. Ты получаешь зарплату у меня в компании, на должности, которую я придумал, чтобы ты не умер с голоду. Ты ни дня не работал по-настоящему.
Кирилл попятился. Он наткнулся на комод, смахнул с него вазу. Она разбилась, но он даже не заметил.
— Пап, не надо... — заскулил он. Тон сменился мгновенно. Из «хозяина жизни» он превратился в напуганного школьника. — Пап, ну праздник же... Ну перебрал немного... Ну с кем не бывает? Зачем так жёстко?
— Жёстко? — Виктор Петрович ударил тростью об пол. — Жёстко было, когда ты жену на коврик выгнал! Жену! Которая тебя, дурака, пять лет терпела! Которая мне, старому ослу, звонила, когда ты в прошлый раз машину разбил, и просила не наказывать! Которая твоё дерьмо разгребала, пока ты «уставал»!
Он шагнул к Кириллу, и тот вжался в стену.
— Я тебе говорил: не позорь меня? Говорил?!
— Пап, прости! — Кирилл упал бы на колени, если бы место позволяло. Он дрожал. — Я всё исправлю! Я сейчас... Милана уйдёт! Прямо сейчас! Мила, собирайся!
Он повернулся к любовнице, которая сидела с вытаращенными глазами, всё ещё пытаясь переварить информацию про «ноль денег».
— Вали отсюда! — заорал на неё Кирилл. — Ты слышала?! Пошла вон!
Милана, поняв, что «Титаник» тонет и шлюпок не будет, мгновенно сменила тактику.
— Ты же сказал, что ты богатый! — взвизгнула она, вскакивая с кровати прямо в белье. — Ты сказал, что ты вице-президент! Козёл! Нищеброд!
Она начала метаться по комнате, собирая разбросанные вещи. Схватила сумочку, натянула сапоги.
— Шубу мою отдай! — крикнула она, выбегая в коридор.
В прихожей она наткнулась на свою драгоценную шубку. Ту самую, которая валялась на коврике. Грязном, резиновом коврике, истоптанном ботинками Виктора Петровича. На белом меху отпечатался чёткий след от подошвы 45-го размера. Грязь, реагенты, уличная слякоть.
Милана взвизгнула, схватила испорченную вещь и, проклиная всё на свете, выскочила из квартиры.
Дверь хлопнула.
Мы остались втроём. Я, Кирилл и его отец.
Кирилл стоял у стены, тяжело дыша. Он думал, что гроза миновала. Что сейчас папа остынет, поворчит и вернёт всё как было. Он всегда так думал. Папа ведь поругает и простит.
Он посмотрел на меня. В его глазах не было раскаяния. Только страх и злоба.
— Довольна? — прошипел он мне. — Добилась своего? Стукачка! Подставила меня! Сказала бы, что папа приедет, я бы...
— Закрой рот, — голос Виктора Петровича был тихим, но от него Кирилл щёлкнул челюстью.
Свёкор повернулся ко мне. Впервые за всё время он посмотрел на меня не как на функцию, а как на человека. В его глазах была усталость. И что-то ещё. Уважение?
— Алина, — сказал он. — У тебя девять минут.
Я не поняла.
— Что?
— У тебя девять минут, чтобы собрать вещи, — повторил он. — Бери всё, что хочешь. Всё, что сможешь унести. Деньги, украшения, документы. Кошку.
Кирилл расцвёл. На его лице появилась мерзкая, торжествующая улыбка.
— Вот! — воскликнул он. — Слышала, Алина? Папа сказал — собирай вещи! Вали отсюда! Пап, спасибо! Я знал, что ты меня не бросишь! Я знал, что ты на моей стороне! Эта стерва...
Виктор Петрович медленно повернул голову к сыну. И посмотрел на него с такой брезгливостью, с какой смотрят на раздавленного червяка.
— Ты не понял, идиот, — сказал он раздельно, чеканя каждое слово. — Алина собирает вещи, потому что она уезжает в мою квартиру. В центре. В ту самую, трёхкомнатную, с ремонтом. Она будет там жить. Одна. Или с кем захочет.
Улыбка Кирилла сползла, как старая штукатурка.
— А... а я? — пролепетал он.
— А ты, — Виктор Петрович достал из кармана связку ключей и швырнул их на пол. Звон ключей прозвучал как приговор. — А ты остаёшься здесь. Но не надолго. Завтра приедут риелторы. Я продаю эту квартиру. Вместе с мебелью. И с твоими долгами.
— Пап, ты не можешь... — Кирилл начал оседать по стене. Ноги его не держали. — Пап, мне же некуда идти! У меня же ничего нет! Ты сам сказал!
— Именно, — кивнул отец. — Ты — ноль. Ты сам это сказал. А ноль должен знать своё место.
Он указал тростью на дверь. Туда, где лежал грязный резиновый коврик.
— Твоё место там, Кирилл. На коврике. У тебя есть пять минут, чтобы одеться и покинуть помещение. Если через пять минут ты будешь здесь — я вызову охрану. И поверь, они тебя не пожалеют.
Кирилл посмотрел на отца. Потом на меня.
— Алина... — заскулил он. — Алинка, ну скажи ему! Ну мы же семья! Ну я же пошутил! Ну прости дурака! Алин, ну я люблю тебя!
Он пополз ко мне. На коленях. Голый по пояс, в расстёгнутых джинсах, размазывая сопли по лицу. Тот самый «хозяин жизни», который пятнадцать минут назад обещал вышвырнуть меня на мороз.
— Алина, не бросай меня! Я без тебя пропаду! Я всё для тебя сделаю! Хочешь, на колени встану? Вот, я уже стою! Прости!
Я смотрела на него сверху вниз.
Я вспоминала, как он не пришёл ночевать, когда у меня была температура сорок.
Я вспоминала, как он забыл про мой день рождения.
Я вспоминала, как он смеялся вместе с Миланой десять минут назад.
— Встань, — сказала я тихо.
— Прощаешь? — в его глазах вспыхнула надежда. — Правда прощаешь? Зая, я знал!
— Встань и уйди с моего пути, — закончила я. — Мне нужно собрать кошку.
Я перешагнула через него, как через мусор.
Кирилл лежал на полу. Он не встал. Он схватил меня за лодыжку. Его рука, обычно ухоженная, с маникюром, теперь казалась клешнёй утопающего.
— Алина... — захрипел он. — Ты не можешь. Мы же венчаны. Мы же клялись... В горе и в радости... Вот оно, горе! Ты должна быть со мной!
Я посмотрела на его руку. На пальце всё ещё блестело кольцо. Платина. Дорогое. Купленное на деньги отца.
— Горе — это когда умирают близкие, Кирилл, — сказала я тихо. — А это не горе. Это последствия.
Я дёрнула ногой, освобождаясь от захвата. Он не держал крепко. Он был слаб. Вся его сила, вся его харизма, вся его «мужская власть» держалась на золотой карте отца. Как только карту вынули — человек сдулся, как проколотый шарик. Осталась только оболочка. Жалкая, пустая оболочка.
Виктор Петрович стоял у окна и смотрел на улицу. Он не вмешивался. Он дал мне право самой закончить этот спектакль.
— У тебя три минуты, сын, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Охрана уже поднимается. Я не шутил.
Кирилл вскочил. Его лицо исказилось. Если мольба не работает — в ход идёт агрессия. Это классика.
— Ах так?! — заорал он, брызгая слюной. — Ну и валите! Оба! Сговорились?! Спите вместе, да?! Я так и знал! Ты, старый козёл, всегда на неё слюни пускал!
Это было так мерзко и так жалко, что мне даже не захотелось отвечать.
Я прошла в спальню. Там всё ещё пахло духами Миланы и перегаром. Постель была смята. На полу валялись осколки нашей свадебной фотографии. Я перешагнула через рамку. Лицо Кирилла за стеклом улыбалось — самоуверенно, нагло.
Я достала чемодан.
Знаете, что самое удивительное? Вещей оказалось мало.
Я прожила здесь пять лет. Я думала, что обросла бытом, вещами, памятью. Но когда начала собирать... Одежда. Косметика. Ноутбук, который я купила сама с премий. Документы.
Шубу, которую он дарил на прошлый Новый год, я оставила. Серьги с бриллиантами — тоже. Это были не подарки. Это были инвестиции его отца в «фасад» успешной семьи. Активы. А чужие активы мне не нужны.
Я застегнула молнию на чемодане. Взяла переноску с Бусей. Кошка зашла внутрь сама, словно понимала: мы эвакуируемся.
Когда я вышла в коридор, Кирилл уже оделся. Он натянул джинсы и свитер наизнанку. Его трясло.
— Ты пожалеешь, — прошипел он мне, когда я проходила мимо. — Ты приползёшь. Ты сдохнешь без меня. Ты никто. Ноль. Администраторша. Подай-принеси. Кому ты нужна в тридцать лет с прицепом в виде кошки?
— Я нужна себе, — ответила я.
В дверь позвонили. Тяжёлый, уверенный звонок.
Виктор Петрович открыл. На пороге стояли два амбала в форме ЧОПа.
— Выведите этого гражданина, — свёкор кивнул на сына. — Ключи отобрать. Из подъезда вышвырнуть. Если вернётся — вызывать наряд.
— Пап! — взвизгнул Кирилл, когда его подхватили под руки. — Пап, ты что?! Я же твой сын!
— Был сын, — отрезал Виктор Петрович. — А стал позором. Поживи своим умом, Кирилл. Попробуй заработать на хлеб. Без моей карты. Без моей фамилии. Может, человеком станешь. Хотя вряд ли.
Его выволокли. Он упирался, орал, матерился, пинался ногами. Соседи, наверное, прилипли к глазкам. Шоу «Золотой мальчик падает на дно» в прямом эфире.
Дверь закрылась. Наступила тишина.
Виктор Петрович тяжело оперся на трость. Он вдруг как-то сразу ссутулился, постарел лет на десять. Маска железного судьи спала, и под ней оказался уставший пожилой человек, который только что своими руками уничтожил собственного ребёнка.
— Спасибо, — сказала я.
Он махнул рукой.
— Не за что, Алина. Я не ради тебя это сделал. Ради себя. Не люблю, когда меня за идиота держат.
Он подошёл к вешалке, достал из кармана пальто связку ключей.
— Вот. Это от квартиры на Ленина. Там три комнаты, ремонт свежий. Живи сколько надо. Денег дам на первое время. Разводом займутся мои юристы, тебя даже дёргать не будут. Всё сделаем быстро.
Я посмотрела на ключи. Блестящие, тяжёлые. Ключи от новой жизни. От комфортной, богатой жизни в центре города.
Где я снова буду зависеть от фамилии, которая меня уничтожала.
— Нет, — сказала я.
Виктор Петрович удивлённо поднял бровь.
— Что «нет»? Мало? Денег больше надо?
— Мне не нужны ваши деньги, Виктор Петрович. И квартира ваша не нужна.
— Ты дура? — он спросил это без злости, с искренним недоумением. — Тебе идти некуда. Зарплата у тебя — слёзы. Снимешь конуру на окраине? Будешь на маршрутке трястись?
— Буду, — я взяла чемодан. — Зато это будет моя конура. И моя маршрутка.
Он усмехнулся. В этой усмешке впервые промелькнуло что-то тёплое.
— Гордая, значит. Вся в меня. Кирилл вот... в мать пошёл. Слабак. А ты...
Он помолчал, вертя ключи в руках.
— Ладно. Уважаю. Но юристов моих возьми. Это не подарок, это гарантия, что он тебя не достанет. Он ведь мстить будет. Мелко, гадко. Кровь попортит.
— Хорошо, — кивнула я. — Юристов возьму. Спасибо.
Я вышла из квартиры. На площадке было пусто. Лифт гудел где-то внизу. Я не стала его ждать. Подхватила чемодан, переноску и пошла пешком. Вниз. С восьмого этажа.
На первом этаже, у подъезда, на лавочке сидел Кирилл. Он плакал. Размазывал слёзы по лицу грязными руками. Миланы уже не было — крысы бегут с корабля первыми, как только понимают, что трюм пуст.
Увидев меня, он вскочил.
— Алина! — он бросился ко мне. — Алинка, подожди! Ну давай поговорим! Ну мы же можем всё исправить! Я на работу устроюсь! Я изменюсь!
Я остановилась. Посмотрела на него.
Он был в той же одежде, в которой его вывели. Без куртки. На улице март, ветер холодный, пронизывающий. Ему было холодно. И страшно.
Впервые в жизни я смотрела на него и не видела того принца, за которого выходила замуж. Я видела инфантильного, слабого мальчика, у которого отобрали игрушку.
— На работу устройся, — сказала я. — Это полезно.
— А ты? — он схватил меня за рукав. — Ты куда? К отцу моему? Спать с ним будешь за квартиру? Я так и знал! Шлюха!
Я не стала бить его. Не стала кричать. Я просто аккуратно, брезгливо отцепила его пальцы от своего рукава.
— Я вызываю такси, Кирилл. А ты... иди домой. Ах да. У тебя же нет дома.
Я достала телефон, вызвала машину.
— Спи на коврике, — сказала я ему на прощание. — Ты же сам выбрал это место.
Прошло полгода.
Я живу в съёмной однушке. Не на окраине, но и не в центре. Ремонт старенький, зато чисто. И тихо. Главное — тихо. Никто не приходит пьяный в три ночи. Никто не требует ужин. Никто не называет меня нулём.
Развод был тяжёлым. Виктор Петрович сдержал слово — его юристы сделали всё, чтобы Кирилл не смог затянуть процесс. Но нервы он мне потрепал знатно. Звонил по ночам, угрожал, плакал, караулил у работы. Пришлось сменить номер и попросить охрану бутика не пускать его.
Один раз он прорвался. Ввалился в торговый зал, пьяный, грязный, в каком-то рваном пуховике. Орал, что я его обокрала, что я ведьма. Клиенты шарахались. Охрана вывела его за две минуты. Мне было стыдно. Ужасно стыдно.
Но мой шеф, увидев это, не уволил меня. Он сказал: «Алина, у тебя стальные нервы. Ты даже бровью не повела, пока он орал. Я повышаю тебя до старшего менеджера».
Ирония судьбы. Кирилл хотел меня уничтожить, а в итоге помог карьере.
Свекровь звонила пару раз. Плакала, обвиняла меня, что я разрушила семью и поссорила отца с сыном.
— Ты должна была быть мудрее! — кричала она в трубку. — Ты должна была промолчать! Мужчинам нужно прощать слабости! Теперь Кирюша живёт у меня, пьёт, работать не хочет... Это ты виновата!
Я положила трубку и заблокировала её номер. Я больше никому ничего не должна.
А Виктор Петрович... Он прислал мне на день рождения букет. Огромный, дорогой. И конверт. Внутри была карта винного клуба и записка: «Если надумаешь открыть своё дело — звони. Инвестирую. Не как родственник. Как партнёр. В.П.»
Я пока не звонила. Я хочу сама.
Сегодня вечер пятницы. Я иду домой с работы. Захожу в магазин, покупаю себе бутылку хорошего рислинга (я теперь в этом разбираюсь), сыр, виноград.
Дома меня встречает Буся. Она потолстела и стала ещё наглее.
Я открываю вино, наливаю бокал. Сажусь на подоконник. За окном осень, дождь, слякоть. Люди бегут, прячась под зонтами.
Где-то там, в этом городе, есть Кирилл. Я слышала от общих знакомых, что он работает таксистом, живёт с мамой и всем рассказывает, какая стерва была его бывшая жена, которая лишила его наследства.
А я...
Я делаю глоток вина. Оно холодное, с нотками зелёного яблока и лайма.
У меня нет машины. У меня нет своей квартиры. Я считаю деньги до зарплаты. Иногда мне одиноко. Иногда страшно — а вдруг я не справлюсь? Вдруг заболею? Вдруг уволят?
Свобода — это не праздник с фейерверками. Свобода — это когда ты сама платишь за свои счета и сама решаешь, когда выключить свет.
Но знаете что?
Я смотрю на входную дверь. Там лежит новый коврик. Чистый, пушистый, с надписью «Welcome».
И никто, никогда больше не скажет мне, что моё место на нём.
Потому что моё место — там, где я захочу.
Я поднимаю бокал за себя. За ту Алину, которая смогла нажать кнопку вызова.
Дзынь.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
