Сын привез городскую "фифу": ковер на стене, — мусор, еда — отрава. Мое терпение лопнуло, когда она открыла рот.

Звонок раздался, когда я как раз доставала из печи противень с пирожками. На определителе высветилось имя сына, и сердце привычно ёкнуло от радости.

— Мам, привет! — голос у Димы был какой-то непривычно бодрый, даже чересчур. — Я с сюрпризом. Мы приезжаем послезавтра.

Я вытерла руки о фартук, прижала трубку плечом к уху.

— Сынок, радость-то какая! А чего не предупредил заранее? Я бы хоть прибралась получше, пирогов напекла бы свежих... — затараторила я, уже мысленно прикидывая, что постелить ему в комнате и что купить к столу.

— Мам, всё нормально, не суетись, — перебил он. И тут же, понизив голос, добавил то, отчего у меня внутри что-то неприятно сжалось: — Я не один приеду. С Алиной. Мы уже полгода вместе. Познакомиться хочет.

Алина. Имя городское, не наше. Я сразу представила длинные наманикюренные ногти и худые лодыжки на шпильках. У нас в посёлке таких не носят. Грязь по колено.

— Ну что ж, знакомиться так знакомиться, — ответила я как можно спокойнее. — Место в доме найдётся.

— Мам, — голос сына стал ещё тише, почти умоляющим. — Ты это... Ты только учти, она городская совсем, из Москвы. Другая. Не лезь к ней с расспросами и с советами своими. Ладно? И убери, пожалуйста, этот ковёр со стены в зале. Она говорит, это прошлый век, пылесборник.

Я замерла. Ковёр висел в зале тридцать лет. Мы с покойным мужем Колькой купили его в первый год совместной жизни, отдали ползарплаты, доставали по блату. Он тёмно-бордовый, с красивым растительным узором. Я его каждый год химчистила специальным шампунем, он как новый был. На нём вся жизнь: и когда Димка маленький ползал, и когда на Новый год ёлку ставили, и Колька на фоне него в последний раз фотографировался...

— Дима, ты что? Это ж память об отце, — голос у меня дрогнул. — Он всегда говорил, что ковёр придаёт дому уют.

— Мам, ну какая память? Папы уже пять лет нет. Алина говорит, это антисанитария и безвкусица. Просто на время её приезда убери, скатай в рулон и поставь в сарай. А когда она уедет, повесишь обратно. Ну пожалуйста.

Я молчала. В трубке было слышно его дыхание.

— Дима, ты меня извини, но этот ковёр в этом доме был всегда. И я его снимать не буду. Не хочешь на него смотреть — не смотри в ту сторону.

— Ма-ам, ну начинается, — протянул он раздражённо. — Я же для тебя стараюсь, чтобы вы поладили. Ладно, делай как знаешь. Всё, целую. Послезавтра будем.

Он отключился, а я ещё долго стояла посреди кухни, глядя на остывающие пирожки. Аппетит пропал. Какая-то незнакомая девушка, которую я в глаза не видела, уже командует в моём доме, указывает, что вешать, а что снимать. И сын слушает её.

Следующие два дня я провела в лихорадочной уборке. Выскребла полы до белизны, надраила окна, достала парадный сервиз, который подарили на серебряную свадьбу и который с тех пор стоял в серванте за стеклом нетронутым. Постелила им свежее бельё, пахнущее морозом — сушила на улице. Румяна навела на щёки, оделась в своё лучшее платье в цветочек. Всё думала: может, она не такая страшная, как рисует воображение? Может, поладят?

Ковёр я, конечно, не сняла. Даже пылесосом лишний раз прошлась по нему, расправила кисточки по краям. Пусть знает, что здесь чистота.

День их приезда выдался пасмурным. Я вышла на крыльцо загодя, стояла, кутаясь в пуховый платок, и вглядывалась в дорогу. Автобус из города приходил два раза в день, но они, видимо, не на автобусе. Через час к калитке подкатила низкая белая машина с шашечками на боку. Такси из райцентра. Сто рублей за километр дерут, не меньше.

Дверца открылась, и первым вылез Димка. Родной, красивый, в модной куртке, похудевший. Сердце ёкнуло от любви. Бросился бы к нему, обнял, но я сдержалась. Ждала, пока выйдет она.

Алина выходила долго. Сначала из салона показались длинные ноги в узких чёрных джинсах и модных ботинках на толстой подошве, потом она выпрямилась во весь рост. Высокая, худая, волосы светлые собраны в тугой пучок на затылке, на лице большие тёмные очки, хотя солнца нет. Оглядела наш дом, забор, покосившийся сарай соседа, мои занавесочки на окнах... И я уловила это движение. Кривизна губ. Едва заметная, но я, мать, всё вижу. Как будто в помойку заглянула.

— Здравствуйте, — сказала я, шагнув вперёд и улыбаясь. — С приездом. С дороги, небось, устали?

Дима подошёл, обнял меня, чмокнул в щёку. Пахло от него городским парфюмом.

— Мам, знакомься, это Алина.

Она сняла очки. Глаза оказались большие, серые, с холодком. Изучила меня с ног до головы, задержав взгляд на моём платье в цветочек.

— Светлана Ивановна? Очень приятно, — голос низкий, без тёплых ноток. Она не протянула руку, просто кивнула.

— Проходите в дом, чего на пороге стоять, — засуетилась я. — Самовар уже поспел, пирожки с капустой, с яйцом, Димка любит.

Я потянулась к огромному чемодану, который водитель такси достал из багажника. Тяжёлый, зараза.

— Ой, не надо! — Алина вдруг оживилась и перехватила мою руку. — Я сама. Там вещи... хрупкие.

Она подхватила чемодан сама, хотя видно было, что ей тяжело, и пошла к дому, оставив меня и Диму с пакетами. Сын перехватил мой взгляд и виновато улыбнулся:

— Мам, она стеснительная просто. Привыкнет.

Стеснительная. Ну-ну.

В доме она вошла в зал, где был накрыт стол. Остановилась посередине, огляделась. Сервант с сервизом, вышитые салфетки на комоде, фотографии Кольки в рамке, герань на подоконнике. И конечно, ковёр на стене. Взгляд Алины упёрся в него, и она на секунду замерла. Потом перевела его на Диму. Сын тут же засуетился.

— Алин, ты проходи, присаживайся. Мам, чай давай.

Я пошла на кухню за кипятком, но краем уха слышала, как она тихо, но отчётливо сказала сыну:

— Я же просила насчёт рухляди на стене. Ты не предупредил?

— Алин, потом, — зашипел он в ответ. — Не начинай с порога.

Я закусила губу и вернулась в комнату с чайником. Поставила на стол, начала накладывать в тарелки.

— Угощайтесь, Алина. Пирожки домашние, со сковороды прям.

Она взяла один, откусила маленький кусочек, пожевала, словно пробуя на вкус яд, и аккуратно положила обратно на тарелку, промокнув губы салфеткой.

— Спасибо, очень... сытно, — сказала она. — Я на ноть обычно не ем. Фигуру берегу. И, если честно, после шести стараюсь не нагружать желудок. И мучное мне нельзя, у меня непереносимость глютена.

Я переглянулась с Димой. Он сидел красный, как рак.

— А что ж можно? — спросила я как можно доброжелательнее. — Может, яичницу сделать? Или овощей погреть?

— Овощи были бы отлично, если есть свежие. Только не жареные, а сырые или на пару. И без соли, пожалуйста.

Свежие овощи у меня были. Огурцы, помидоры, лук, укроп. С грядки. Я молча пошла на кухню, нарезала салат, сложила в пиалу. Вынесла.

— Вот, с грядочки, свои. Укропчик я мелко порезала.

Она посмотрела на салат, взяла вилкой один огурец, надкусила.

— Спасибо. Вкусно.

Димка с жадностью набросился на пирожки, стараясь не смотреть ни на меня, ни на неё. За столом повисла тяжёлая тишина. Я пыталась придумать тему для разговора, но все слова казались глупыми и лишними.

— А вы, Алина, кем работаете? — спросила я наконец, налив себе чаю.

— Я маркетолог. В крупном агентстве. Веду проекты федеральных брендов.

Я не очень поняла, что это значит, но кивнула.

— Это хорошо. Денежное, наверное?

— Терпимо, — она пожала плечами. — На жизнь хватает.

Дима поднял голову, оживился:

— Мам, она вообще умница. У неё своя квартира в Москве, хоть и съёмная, но в хорошем районе. Она меня многому научила.

— Чему, например? — не удержалась я.

— Как одеваться, как по ресторанам ходить, в какие места не стыдно зайти, — вставила Алина, и в голосе её мне послышалась насмешка. — Культурная программа, так сказать.

Я промолчала. Допила чай и начала убирать со стола. Алина сидела с прямой спиной, глядя в телефон.

Перед сном я вышла на крыльцо покурить, хотя бросила пять лет назад. Нервы ни к чёрту. Сквозь тонкую стену веранды долетали обрывки разговора из их комнаты. Голос Алины, резкий, недовольный.

— Я не выдержу тут неделю, Дим. Тут пахнет какой-то кошачьей мятой и старыми вещами. И эта тряпка на стене... Сделай что-нибудь. Это невозможно.

Голос сына, приглушённый, успокаивающий.

Я затушила сигарету о перила и ушла в свою комнату. Легла на кровать, глядя в потолок. Сын приехал. Привёз мне "фифу". И моё терпение, которое держалось на честном слове тридцать лет, дало первую трещину.

Впереди была целая неделя.

Я проснулась ни свет ни заря. Привычка, выработанная годами, никуда не делась: даже когда гости в доме, организм требует подъёма в шесть утра. На кухне я старалась греметь посудой как можно тише, но мысли грохотали в голове сильнее любых кастрюль.

Ночью я почти не спала. Всё прокручивала в уме вчерашний ужин, обрывки разговора за стеной, этот брезгливый взгляд Алины на мои пирожки. С одной стороны, душила обида за сына – как она им командует, как он мычится под её взглядом. С другой – пыталась уговорить себя: городская, избалованная, может, отойдёт, привыкнет. Дима просил быть помягче. Ради сына я была готова стерпеть многое.

Я решила приготовить завтрак с учётом её причуд. Вчера она говорила про сырые овощи, про глютен, про то, что после шести не ест. Ну, после шести так после шести, а завтрак – дело святое. Достала из холодильника огурцы, помидоры, красный перец. Нарезала крупными дольками, как она, кажется, ела вчера огурец. Отдельно на тарелку положила зелень – петрушку, укроп. Подумала и сварила яйцо всмятку, на всякий случай. Мало ли, захочет белок. Чай заварила в заварочном чайнике, достала печенье «Юбилейное», купленное специально к приезду – думала, городские такое любят.

Часов до десяти в доме было тихо. Я выходила на крыльцо, смотрела на дорогу, прислушивалась. Наконец, около половины одиннадцатого, скрипнула дверь их комнаты. Вышел Дима, взъерошенный, в майке и спортивных штанах. Увидел меня на кухне, улыбнулся сонно.

– Мам, ты чего так рано? Поспала бы.

– Да какой сон, – замахала я руками. – Я всегда так. Иди умойся, завтрак готов.

Дима подошёл, чмокнул меня в макушку, заглянул в тарелки.

– О, огурчики, помидорчики. Алина такое любит. А это яйцо?

– На всякий случай, – зашептала я. – А она что ест по утрам? Может, кофе? У меня есть растворимый, хороший.

– Мам, не суетись, – Дима понизил голос и покосился на дверь. – Ты вчера не обиделась? Она просто с дороги устала. И вообще, она стеснительная, когда в новой обстановке. Ты не принимай близко к сердцу.

– Да что я, не понимаю? – ответила я, хотя в груди кольнуло. – Всё нормально, сынок. Пусть привыкает.

Дима вздохнул с облегчением, налил себе чаю, взял пирожок (вчерашний, но я их в микроволновке разогрела). Прожевал и сказал:

– Мам, я сегодня в райцентр съезжу. Помнишь, я говорил, что с Серёгой надо встретиться? Он звал, обещал помочь с документами на машину. И в банк заскочу, сниму немного. Ты с Алиной побудь? Познакомитесь поближе.

Серёга – его школьный друг, живёт в райцентре, работает в автосервисе. Я кивнула.

– Конечно, поезжай. Дела есть дела. А мы тут с Алиной... чай попьём, поговорим.

Дима допил чай, чмокнул меня в щёку и ушёл собираться. Через полчаса я слышала, как хлопнула калитка, и его шаги затихли в сторону остановки. В доме снова стало тихо. Слишком тихо.

Алина вышла ближе к двенадцати. Я как раз возилась в огороде, полола грядки. Увидела её в окно и поспешила в дом. Встретила её в сенях.

– Доброе утро, Алина. Выспалась? – спросила я, вытирая руки о фартук.

Она была без макияжа, волосы не уложены, просто забраны в небрежный хвост, на ней был длинный шёлковый халат нежно-розового цвета. Без своей боевой раскраски она казалась моложе и... проще, что ли. Даже симпатичной. И менее надменной.

– Доброе, Светлана Ивановна, – зевнула она, прикрывая рот ладошкой. – А где Дима?

– Уехал в район, по делам. К другу, в банк. Сказал, к вечеру вернётся. Ты завтракать будешь? Я там салатик нарезала, огурцы-помидоры, яйцо сварила. Чай есть.

Алина поморщилась, но не сильно, скорее задумчиво.

– Салат из огурцов и помидоров? – переспросила она. – Я вообще-то их не смешиваю. Овощи лучше есть монокомпонентно. Но ладно, дайте просто огурец.

Я отрезала ей огурец длинными полосками, положила на тарелку. Она взяла, откусила, жуя, оглядела кухню.

– А вы всегда так рано встаёте? – спросила она с набитым ртом.

– Привычка. Двадцать лет на ферме доила, пока корову держали. В четыре утра подъём. Сейчас легче, конечно, но организм всё равно будит.

Алина кивнула, проглотила.

– Тяжело, наверное, одной хозяйство тянуть. Огород вон какой.

– А что делать? Привыкла. И движение, и польза. Свои овощи, без химии.

Она доела огурец, вытерла пальцы салфеткой (своей, из пачки, которую принесла из комнаты) и спросила:

– А можно я дом посмотрю? Интересно, где Дима вырос.

Я даже обрадовалась. Может, она хочет поближе узнать мою жизнь, проявить интерес?

– Конечно, пойдём покажу.

Я повела её по комнатам. Сначала зал с тем самым ковром, с сервантом, с фотографиями. Алина ходила, заглядывала в углы, трогала вещи. Возле серванта остановилась, разглядывая фарфоровых слоников, которые ещё моя мама собирала.

– Мило, – сказала она с непонятной интонацией. – Раритет. Сейчас такие на интернет-аукционах покупают за бешеные деньги, если в хорошем состоянии.

Я не поняла, шутит она или всерьёз, но на всякий случай улыбнулась.

Потом мы зашли в спальню, где я когда-то жила с мужем. Там стояла старинная деревянная кровать с никелированными шишечками, комод, трюмо. На трюмо – фотографии Коли, наши свадебные, Димка маленький.

Алина взяла одну рамку, посмотрела.

– Это папа Димы?

– Да, муж мой, царствие небесное. Коля. Пять лет уже как нет. Инфаркт.

– Соболезную, – сказала Алина, и в голосе её на секунду послышалось что-то человеческое. – А вы одна тут не боитесь? Дом большой.

– Привыкла. Соседи рядом, да и память тут.

Она поставила фотографию на место и вдруг спросила:

– А вы не думали переехать к Диме в Москву? Ему бы помощь была, и вам не одной.

У меня внутри всё сжалось. Я уже поняла, к чему она клонит.

– Нет, Алина. Я здесь родилась, здесь и умру. Мне городская жизнь не по нутру. Шум, суета, лифты эти... И огород жалко бросать.

Она пожала плечами.

– Понимаю. Привычка.

Мы вернулись в зал. Алина снова уставилась на ковёр. Видимо, он её прямо магнитил.

– Светлана Ивановна, а вы не думали интерьер обновить? – спросила она, чуть склонив голову набок. – Сейчас же минимализм в моде. Никаких ковров на стенах, только гладкая покраска или декоративная штукатурка. И мебель полегче.

– Да мне и так хорошо, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ковёр тёплый, воспоминания. Мы с мужем его вместе покупали.

– Воспоминания – это святое, конечно, – усмехнулась она. – Но он же пыль собирает. Аллергия может быть. У вас тут мило, прямо как в музее советского быта. Экспозиция.

Я промолчала. Сцепила зубы и промолчала. Она, видимо, поняла, что перегнула, и сменила тему:

– А давайте я посуду помою после завтрака? А то у вас вода, наверное, жёсткая, разводы остаются. У меня есть специальное средство.

Я опешила от такого предложения. Городская фифа, а сама хочет мыть посуду?

– Ну, если хочешь... – неуверенно сказала я. – Но не обязательно, я сама.

– Нет-нет, я помогу, – она уже шла на кухню.

Я поплелась за ней. Алина достала из своей косметички (большая, кожаная) маленький флакончик и новенькую губку в упаковке. Открыла кран, намочила губку, накапала средство. Потом взяла мою старую губку, которая лежала в раковине, посмотрела на неё с таким выражением, будто нашла дохлую мышь.

– Это лучше выбросить, – сказала она. – В таких губках бактерии размножаются за сутки. Их менять надо каждые три дня.

Я хотела сказать, что всю жизнь мыла этой губкой и ничего, живы, но промолчала. Она выбросила мою губку в ведро. Я почувствовала укол обиды, но смолчала.

Алина старательно вымыла тарелки, чашки, вилки. Потом оглянулась в поисках полотенца. Я протянула ей чистое, новое, льняное, которое постелила специально к их приезду.

Она взяла его, повертела в руках.

– А это что за тряпочка? – спросила она. – Льняная? Ими хорошо пыль вытирать. Для посуды нужны вафельные или бумажные. У вас есть бумажные?

– Нет, – растерялась я. – Я всегда льняными вытираю.

Она вздохнула, но вытерла посуду моим полотенцем, повесила его на спинку стула и достала из чемоданчика пачку бумажных полотенец.

– Вот, пользуйтесь. Я вам оставлю.

Я стояла как оплёванная. Моё полотенце, которое я купила в магазине за триста рублей, считай, новое, оказалось тряпкой для пыли.

Алина убрала свою косметичку и спросила:

– А что у вас на обед? Я могу помочь приготовить. Только покажите, что есть.

Я открыла холодильник. Курица, картошка, морковь, лук, кабачки из огорода.

– Если хотите, я могу суп сварить или курицу потушить, – предложила я.

– Курицу лучше на гриле, – поморщилась она. – Но у вас же нет гриля. Давайте я салат сделаю, по-своему. А курицу можно просто отварить, без соли, я потом в контейнер уберу.

– Как скажешь.

Она достала свои приправы из пакетиков, мелко-мелко нарезала огурец, помидор, болгарский перец, добавила зелень, смешала в своей мисочке (тоже привезённой). Я чувствовала себя лишней на собственной кухне.

В какой-то момент она потянулась за ножом, чтобы нарезать лук, нож соскользнул, и она полоснула по пальцу. Вскрикнула, выронила нож. На пальце выступила кровь.

Я бросилась к ней.

– Ай, давайте я посмотрю!

Алина стояла бледная, прижимая руку. Я открыла аптечку, достала перекись, вату, бинт. Аккуратно обработала ранку. Порез был неглубокий, но кровоточил сильно.

– Сейчас забинтуем, – приговаривала я, стараясь не смотреть ей в лицо.

А подняла глаза – и увидела, что по её щекам текут слёзы. Она не рыдала, просто стояла и плакала молча.

– Алиночка, ты чего? – испугалась я. – Больно?

– Нет, – шмыгнула она носом. – Дура я. Вечно со мной так. Руки не из того места.

Она всхлипнула и улыбнулась сквозь слёзы, виновато так, по-детски. У меня внутри что-то дрогнуло. Вот она сидит, растрёпанная, с зареванными глазами, без своей надменной маски, и так на миг стало её жалко.

– Да ладно, с кем не бывает, – мягко сказала я, закрепляя бинт пластырем. – Я сама вечно режусь. Пройдёт.

Она вытерла слёзы тыльной стороной здоровой руки.

– Спасибо, Светлана Ивановна. Извините.

– За что извиняться? Сейчас чайку налью, успокоишься.

Я поставила чайник, достала чашки. Алина сидела за столом, рассматривая забинтованный палец. Потом подняла глаза на полку, где стоял старый бабушкин сервиз – чашки с золотым ободком, ещё довоенные.

– А это что? – спросила она. – Антиквариат?

– Бабушкино наследство, – ответила я, наливая кипяток. – Ещё с тех времён.

Она взяла одну чашку, повертела.

– Фарфор низкого качества, – сказала она задумчиво. – Таким только на даче пользоваться. Хотя для музея, может, и сгодилось бы.

У меня снова внутри всё перевернулось. Только что я её жалела, а она опять своё. Но я сдержалась. Промолчала.

Вечером вернулся Дима. Привёз пакет из супермаркета: йогурты без лактозы, упаковку хлебцев, авокадо, ещё какие-то городские штуки. Увидел нас на кухне, обрадовался.

– Ну, как вы тут? Не скучали?

– Всё хорошо, – ответила я. – Мы с Алиной обед готовили. Правда, она порезалась немного.

Дима встревоженно глянул на Алину, но та уже взяла себя в руки, сидела с прямой спиной, причёсанная, спокойная.

– Пустяки, – отмахнулась она. – Светлана Ивановна мне первую помощь оказала, как настоящий врач.

Дима расслабился.

– Мам, ты золото. Алин, смотри, я тебе йогурты привёз, как ты любишь.

Ужинали мы втроём. Алина ела свой салат и авокадо, Дима наворачивал картошку с курицей. За столом Алина разговорилась: рассказывала про свою работу, про проекты, про командировки. Оказывается, она была в Париже, в Италии. Дима слушал с обожанием. Я сидела молча, кивала, но внутри меня не отпускало. Вроде бы вечер прошёл мирно, даже тепло. Но где-то глубоко засела заноза от её слов про "музей" и "тряпочки".

Ночью я снова лежала без сна. Смотрела в потолок и думала. Может, я правда старая и отсталая? Может, это я не права со своим ковром и бабушкиными чашками? Но ведь это моя жизнь. И она пришла в мой дом. Имеет ли право так говорить?

Я вспомнила её слёзы, её виноватую улыбку. Нет, не такая уж она чёрствая. Просто молодая, глупая, не знает жизни. Может, перебесится, привыкнет.

Но пружина внутри сжималась всё туже.

Утро третьего дня началось с того, что я обнаружила пропажу. Зашла в ванную комнату помыть руки и не увидела на полочке своего мыла. Хозяйственного, коричневого, которым я всегда стирала мелкие вещи и мыла руки после огорода. Вместо него стоял белый пластмассовый флакон с дозатором, на котором красивыми буквами было написано что-то иностранное.

Я вышла на кухню, где Алина уже пила свой кофе без кофеина (она привезла с собой целый пакет разных пакетиков и баночек).

– Алина, ты не видела моё мыло? Коричневое, в ванной лежало.

Она подняла на меня глаза, спокойно так, без тени смущения.

– А, это. Я выбросила. Светлана Ивановна, это же не мыло, а сплошная химия и щёлочь. Им только руки портить. Я вам своё поставила, органическое, с маслом ши. Пользуйтесь на здоровье.

У меня дыхание перехватило. Моё мыло, которое я сама варила с добавлением берёзового дёгтя, которое мне подруга из города рецепт дала, она выбросила. Как мусор. Просто взяла и выкинула в ведро.

– Алина, это моё мыло. Я его сама делала. Ты не имеешь права выбрасывать мои вещи без спроса.

Голос у меня дрогнул. Алина отставила чашку и посмотрела на меня с лёгким удивлением, будто я сказала какую-то глупость.

– Светлана Ивановна, ну простите, я не подумала. Просто это антисанитария. Такое мыло сушит кожу, и вообще, оно выглядело как кусок хозяйственного. Я думала, вы для стирки его держали.

Дима, который только вышел из комнаты, услышал конец разговора и сразу напрягся.

– Мам, Алин, что случилось?

– Ничего страшного, – ответила Алина, вставая и убирая свою чашку в мойку. – Небольшое недопонимание. Я мыло поменяла, Светлана Ивановна расстроилась.

– Не в мыле дело, – сказала я, стараясь говорить спокойно. – Дело в том, что это мои вещи. И я сама решаю, что выбрасывать, а что оставлять.

Дима переводил взгляд с меня на Алину и обратно. Потом подошёл ко мне, обнял за плечи.

– Мам, ну это же мелочь. Алина хотела как лучше. Она же заботится.

Я сбросила его руку.

– Я двадцать лет прожила без её заботы и ничего, живая. Не надо обо мне заботиться таким образом.

И ушла в огород. Села на скамейку возле теплицы и разрыдалась. От обиды, от бессилия, от того, что сын даже не попытался меня понять. Встал на её сторону, не разобравшись.

Через полчаса вышел Дима. Присел рядом, закурил. Молчал долго, потом заговорил.

– Мам, ты меня извини. Я понимаю, это всё непросто. Но Алина не со зла. Она просто привыкла к другому. У них в семье всё по-другому. Ты не думай, она хорошая.

– Хорошая, – повторила я, вытирая слёзы. – Хорошие люди чужие вещи не выбрасывают. Хорошие люди уважают чужой дом.

– Она уважает, – вздохнул Дима. – Просто она не привыкла к... ну, к такому укладу. Деревенскому. Дай ей время.

Я посмотрела на сына. Красивый, взрослый, а в глазах растерянность, как в детстве, когда не мог выбрать, какую игрушку купить.

– А ты, сынок, её любишь?

Дима оживился, глаза загорелись.

– Очень, мам. Я никогда такой не встречал. Она умная, красивая, самостоятельная. У неё квартира в Москве, работа хорошая. Я рядом с ней расту, понимаешь? Она меня многому учит.

– Чему, например?

– Ну, как себя вести, как одеваться, куда стремиться. Она говорит, что я могу большего добиться, что нечего сидеть на одной должности. Мы планируем вместе бизнес открыть.

Я слушала и понимала: он уже не мой маленький мальчик. Он чужой. Или становится чужим.

– А кем я в ваших планах значусь? – спросила я тихо.

Дима смутился, отвёл глаза.

– Мам, ну ты всегда рядом. Мы тебя в гости будем звать, в Москву. Там столько всего интересного. Ты бы посмотрела, как люди живут.

– Мне и тут хорошо, – ответила я. – Тут моя жизнь.

Он докурил, встал.

– Мам, давай не будем ссориться. Ты просто постарайся принять её. Ради меня.

Я кивнула, хотя в душе не было согласия. Только усталость.

Днём Алина снова вышла в огород. Подошла ко мне, когда я полола грядки с морковью.

– Светлана Ивановна, извините меня за мыло. Я правда не подумала. Глупо вышло.

Я подняла голову. Она стояла в своих чистых джинсах и белой футболке, на ногах те же модные ботинки. В руках – телефон, который она не выпускала ни на минуту.

– Бывает, – ответила я, выдёргивая сорняк. – Забудь.

– Давайте я помогу? – неожиданно предложила она. – Покажу, что делать?

Я чуть не рассмеялась. Она, в своих ботинках за двадцать тысяч, будет мне показывать, как полоть грядки.

– Спасибо, Алина. Я сама. Тут инструмент нужен, а ты в белом.

Она пожала плечами и ушла в дом. Я вздохнула с облегчением.

Вечером, когда стемнело, я сидела на крыльце и пила чай. Из открытого окна их комнаты доносились голоса. Сначала неразборчиво, потом громче. Они ссорились.

– ...я не могу тут больше, Дим. Тут скучно, нечем дышать, и твоя мать ходит за мной и смотрит осуждающе.

– Алин, ну потерпи немного. Это же моя мама.

– Я понимаю, что твоя. Но она живёт в каком-то своём мире. Тут даже интернета нормального нет, только этот ужасный модем, который еле ловит.

– Мы же в гости приехали, не насовсем. Ещё пара дней – и уедем.

– Пара дней? Я тут с ума сойду за пару дней. Она мои слова перекручивает, на тебя жалуется. Ты видел, как она на меня смотрит? Как на врага народа.

– Алин, не преувеличивай.

– Я не преувеличиваю. И вообще, нам надо серьёзно поговорить. Ты обещал с ней поговорить насчёт дома.

Я замерла, прижав кружку к груди.

– Алин, ну какой разговор? Видишь же, она не готова.

– А когда будет готова? Когда мы квартиру в Москве купить не сможем? Дим, цены растут, мы ещё год так протянем – вообще ничего не останется. Надо решать сейчас.

– Я не могу на неё давить. Это её дом.

– Это не дом, это развалюха. Ей одной тут тяжело, ты сам говорил. А в Москве мы ей отдельную комнату сделаем, будет внуков нянчить, если они появятся. Чем плохо?

– Алин, давай не сейчас.

– А когда? Завтра я сама с ней поговорю. По-человечески. Объясню ситуацию. Может, она поймёт.

Я не дождалась конца разговора. Ушла в свою комнату, легла на кровать и смотрела в потолок. Значит, вот оно что. Дом им нужен. Не я, а дом. Вернее, деньги от его продажи.

Всю ночь я ворочалась. А утром встала затемно, выпила крепкого чаю и решила: будь что будет. Поговорю с ней сама. Без скандала, спокойно. Может, она действительно не понимает, что творит.

За завтраком мы сидели втроём. Дима ковырял вилкой яичницу, Алина пила свой кофе, я налила себе чай. Тишина висела в воздухе густая, как кисель.

Я решилась первой.

– Алина, я вчера вечером случайно слышала ваш разговор. Про дом.

Дима поперхнулся, закашлялся. Алина подняла на меня глаза спокойно, даже с каким-то вызовом.

– Светлана Ивановна, ну хорошо, что вы сами начали. Давайте поговорим. Вы же умная женщина, должны понимать, что одной тут тяжело. Огород, дом – это всё требует сил. А в Москве мы будем рядом, поможем. Дима переживает за вас.

– Поможете? – переспросила я. – А как вы поможете, если я буду в чужом городе, без подруг, без дела, в четырёх стенах?

– Почему в четырёх? Мы будем гулять, в театры ходить, в парки. Вы отдохнёте наконец, перестанете спину гнуть на этих грядках.

– Для меня это не работа, – сказала я. – Это жизнь. А грядки – моя отдушина.

Алина вздохнула, как с несмышлёным ребёнком.

– Светлана Ивановна, поймите, нам с Димой нужно своё жильё в Москве. Снимать – деньги на ветер. Если мы продадим этот дом и добавим то, что у нас есть, мы возьмём хорошую квартиру. Вы будете жить с нами, если захотите, или отдельно, но рядом. Мы вам поможем снять жильё.

– Продадим этот дом? – голос у меня сел. – А ты знаешь, Алина, что этот дом мой дед строил? Что в нём мой отец родился и я родилась? Что каждое бревно здесь руками моей семьи положено?

– Я понимаю, сентиментальная ценность, – кивнула Алина. – Но рано или поздно всё равно пришлось бы решать. Дом старый, требует ремонта. Вы одна не потянете, а у нас нет денег вкладывать сюда. Проще продать и начать новую жизнь.

Дима молчал, вжав голову в плечи. Я посмотрела на него.

– Дима, ты тоже так думаешь?

Он поднял глаза, в них была мука.

– Мам, мы не выгоняем тебя. Мы просто предлагаем. Ты подумай.

– Я подумала, – сказала я, вставая. – Нет.

И вышла из-за стола.

День прошёл как в тумане. Я ходила по дому, трогала стены, гладила ковёр в зале, смотрела на фотографии. Вечером Дима пришёл ко мне в комнату.

– Мам, ты не сердись. Алина не хотела тебя обидеть.

– А чего она хотела?

– Она хочет, как лучше. Для всех.

– Для всех или для себя? – спросила я устало. – Сынок, ты видишь, что она со мной разговаривает как с прислугой? Что она мои вещи выбрасывает? Что она в моём доме командует?

– Она просто другая, мам. Она привыкла к другому.

– А я привыкла к своему. И этот дом продавать не собираюсь. Хоть вы меня тут режьте.

Дима вздохнул, поцеловал меня в лоб и ушёл.

Я осталась одна. В голове шумело. Я знала, что это не конец. Что завтра будет новый день и новые разговоры.

Утром я проснулась от звука льющейся воды. Выглянула в окно и обомлела. Алина стояла возле дома с моим любимым льняным полотенцем в руках и тщательно протирала им... свои ботинки.

Я выскочила на крыльцо.

– Алина, ты что делаешь?!

Она обернулась, невозмутимая.

– Ботинки протереть. Грязь налипла. Я ваше полотенце взяла, оно же всё равно старое, для пыли же вы его использовали.

У меня потемнело в глазах.

– Это моё лучшее полотенце. Льняное. Я его для гостей постелила. Для вас постелила!

Алина пожала плечами.

– Ну извините, я не знала. Димка сказал, что это тряпка. Я думала, для обуви оно в самый раз.

Я посмотрела на неё, на её спокойное, надменное лицо, на моё полотенце, которым она вытирала уличную грязь, и внутри что-то оборвалось. То, что держалось на честном слове три дня, лопнуло.

– Значит, тряпка, – тихо сказала я. – Для тебя здесь всё тряпка. И ковёр, и посуда, и мои вещи. И я сама, наверное, тоже тряпка.

Алина вздохнула, закатила глаза.

– Светлана Ивановна, ну начинается. Вечно вы всё драматизируете. Я же извинилась.

– Ты извинилась? Ты сказала "извините" как попугай, а через час сделала то же самое. Ты не уважаешь ни меня, ни мой дом. Ты пришла сюда, как в захолустье, и командуешь, как будто я тебе чем-то обязана.

Из дома вышел Дима, заспанный, растрёпанный.

– Что случилось?

– Спроси у своей невесты, – ответила я, еле сдерживая слёзы. – Спроси, почему она моими полотенцами ботинки вытирает.

Дима посмотрел на Алину, на полотенце у неё в руках.

– Алин, ты чего?

– Да ничего особенного. Полотенце старое, я думала, для ног. Она психанула. Нормально?

Дима переводил взгляд с меня на неё. Я ждала, что он скажет. Заступится. Поймёт. Хоть раз в жизни.

– Мам, ну правда, из-за полотенца? – сказал он устало. – Я тебе новое куплю. Успокойся.

И тут я поняла. Не будет он меня защищать. Никогда. Она уже сделала его своим. Полностью.

Я развернулась и ушла в дом. Собрала сумку, накинула платок и вышла через калитку, не сказав ни слова.

Я пошла к тёте Зине, моей единственной подруге, которая живёт через три улицы. Идти далеко, но мне надо было проветрить голову. На полпути меня догнал Дима. Запыхался, бежал.

– Мам, стой! Мам, ну куда ты? Вернись.

– Отстань, Дима.

– Мам, ну извини. Я дурак. Просто Алина... Она не со зла.

– Она никогда не со зла. Она просто такая. А ты такой, что позволяешь ей так со мной обращаться.

– Я поговорю с ней.

– Не надо. Разговаривать уже поздно.

Я пошла дальше. Дима стоял на дороге и смотрел мне вслед. Я не обернулась.

У тёти Зины я просидела до вечера. Рассказала всё. Она слушала, качала головой, поила чаем с мятой.

– Ох, Лена, Лена, – вздыхала она. – Попала ты в переплёт. Невестка – это крест. Но тут, похоже, не просто невестка, а беда.

– Что делать, Зина?

– А что делать? Жить. Дом твой, никто не отнимет. А сын... сын одумается. Может, попозже, но одумается. Ты только не ломайся.

Я вернулась домой поздно. В окнах горел свет. Я вошла тихо, разулась и прислушалась. Из зала доносились голоса. Алина что-то рассказывала, Дима смеялся. Будто ничего не случилось. Будто я – пустое место.

Я прошла к себе, легла и долго смотрела в потолок. А утром встала и пошла к юристу. К Валентину Петровичу, старому другу Коли, который после смерти мужа помогал мне с документами.

Он принял меня сразу. Выслушал, нахмурился.

– Дело житейское, Лена. Сын хочет продать дом?

– Не сын, а она. Он под её дудку пляшет.

– Это неважно. Главное, что дом оформлен на тебя?

– На меня. После Коли я в наследство вступила.

– И больше никто не прописан?

– Дима прописан. Но долей не владеет. Мы когда-то думали оформить, но так и не оформили.

Валентин Петрович кивнул, достал очки, протёр их.

– Значит, так. Без твоего согласия, заверенного нотариально, они ничего сделать не смогут. Ни продать, ни подарить, ни заложить. Это твоя полная собственность. Дима как прописанный имеет только право пользования, но не распоряжения.

– А если я умру?

– Если умрёшь, он вступит в наследство как единственный сын. Если ты не оставишь завещание на кого-то другого. Хочешь, составь завещание на внуков, если они появятся, или на племянников. Это твоё право.

Я задумалась.

– А она может как-то надавить?

– Может попытаться. Но юридически – нет. Имей в виду: если они начнут угрожать, вымогать, сразу пиши заявление в полицию. Но пока, Лена, ты хозяйка. Держись за это.

Я вышла от него с лёгким сердцем. Дом мой. Никто не отнимет.

Дома меня ждал скандал. Алина ходила по комнате, Дима сидел на диване, уставившись в пол.

– Где вы были? – спросила Алина вместо приветствия. – Мы волновались.

– Не ваше дело, – ответила я, проходя на кухню.

– Как это не наше? Мы за вас отвечаем.

– За меня не надо отвечать. Я взрослая.

Алина пошла за мной.

– Светлана Ивановна, давайте уже решим вопрос с домом. Нам нужно ехать, а вы тянете.

Я повернулась к ней. Посмотрела в глаза.

– Решим. Я уже решила. Дом продаваться не будет. Ни сейчас, ни потом. Это моя собственность, и я ею распоряжаюсь сама. Если вам с Димой нужна квартира – копите, зарабатывайте, берите ипотеку. А мой дом трогать не смейте.

Алина побледнела.

– Вы не понимаете... Нам без этого дома не потянуть.

– Это ваши проблемы.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я её перебила.

– И ещё, Алина. Ты в моём доме гостья. Будешь вести себя прилично – живи. Будешь продолжать выбрасывать мои вещи и командовать – собирай чемоданы. Ты меня поняла?

Она смотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало не по себе. Но я не отвела взгляда.

Дима молчал, уставившись в одну точку. Он не заступился ни за неё, ни за меня. Просто сидел и молчал.

Вечер прошёл в гробовой тишине. Алина закрылась в их комнате, Дима курил на крыльце. Я сидела на кухне и пила чай. Руки дрожали.

Я знала, что это не конец. Что война только начинается. Но я была готова. Дом – моя крепость. И я буду её защищать.

Ночь я провела без сна. Ворочалась, прислушивалась к звукам из их комнаты, но там было тихо. Слишком тихо. Это напряжение чувствовалось даже сквозь стены. Я лежала и думала о том, что сказала Алине. Наверное, перегнула палку. Но с другой стороны, сколько можно терпеть? Она пришла в мой дом и ведёт себя как хозяйка. А я что? Я должна молчать и улыбаться?

Под утро я задремала и проснулась от того, что за окном уже вовсю светило солнце. Часы показывали половину девятого. Я вскочила, быстро оделась и вышла на кухню. Там уже сидел Дима, пил чай и смотрел в телефон. Алины не было.

– Доброе утро, сынок, – сказала я, стараясь говорить обычным голосом. – А где Алина?

Дима поднял на меня глаза. Вид у него был замученный, под глазами синяки, словно он тоже не спал.

– Спит ещё, – ответил он тихо. – Мам, присядь, поговорить надо.

У меня внутри всё похолодело. Я села напротив него, сложила руки на коленях, как провинившаяся школьница.

– Говори.

Дима отставил чашку, потер лицо ладонями.

– Мам, вчера ты, конечно, права была. По сути. Но по форме... Зачем ты так с ней? Она же не привыкла. Она плакала всю ночь.

– Плакала? – переспросила я. – А то, что она мои вещи выбрасывает, это ничего? А то, что она моим полотенцем ботинки вытирает, это нормально?

– Я понимаю. Но она не со зла. Она просто не понимает, что для тебя это важно. У них в семье по-другому. Если вещь старая, её выбрасывают, не задумываясь. Это не значит, что она плохая.

Я покачала головой.

– Сынок, ты сам-то слышишь, что говоришь? У них в семье. А мы – это уже не семья? Я для тебя кто?

– Мам, ну что ты начинаешь? Ты – мама. Самая родная. Но и Алина для меня не чужая. Я между вами разрываюсь, ты понимаешь?

Он говорил это с такой болью, что у меня сердце сжалось. Я протянула руку, погладила его по голове, как в детстве.

– Понимаю, сынок. Ох, как понимаю. Только она не хочет мириться, она хочет командовать. А я не умею подчиняться, не научилась за пятьдесят пять лет.

Дима вздохнул.

– Мам, давай сделаем так. Ты постарайся быть с ней помягче. А я с ней поговорю, чтобы она вела себя поскромнее. Мы же все взрослые люди, можем договориться?

Я кивнула, хотя в душе не верила, что из этого что-то выйдет. Но ради сына я была готова попробовать.

– Хорошо, сынок. Я попробую.

Дима просиял, поцеловал меня в щёку.

– Спасибо, мамуль. Ты у меня золото.

Он ушёл будить Алину, а я осталась на кухне, глядя в окно. За окном был мой сад, мои яблони, мои грядки. Всё моё. И я никому не позволю это отнять. Но и сына терять не хочу.

Алина вышла около одиннадцати. На ней был длинный шёлковый халат, волосы распущены, лицо бледное, глаза припухшие. Видно, и правда плакала. Она прошла на кухню, молча налила себе воды из кулера, который Дима привёз из города, и села за стол, глядя в одну точку.

Я налила ей чай, поставила перед ней чашку.

– Алина, давай поговорим, – сказала я как можно мягче. – Мирно, по-женски.

Она подняла на меня глаза, в них была усталость и какая-то обречённость.

– О чём говорить, Светлана Ивановна? Вы меня ненавидите. Это очевидно.

– Я тебя не ненавижу, – ответила я честно. – Я тебя не знаю совсем. А то, что знаю, мне не нравится. Но я готова дать шанс. Ради Димы.

Она усмехнулась.

– Ради Димы. Все ради Димы. А вы знаете, что я его люблю? По-настоящему. И хочу, чтобы у нас всё было хорошо.

– А что такое "хорошо" в твоём понимании?

Она задумалась, отпила глоток чая.

– Хорошо – это когда есть свой угол, когда не надо считать каждую копейку, когда можно планировать будущее. У меня в Москве съёмная квартира, я плачу за неё бешеные деньги. Дима живёт со мной, но тоже вкладывается. Мы копим, но если так дальше пойдёт, лет через десять накопим на комнату в коммуналке. А с вашим домом мы бы взяли ипотеку и через пять лет были бы свободны.

Я слушала её и понимала: она говорит правильные слова. С точки зрения городского человека, молодого, амбициозного. Но для меня эти слова были пустым звуком.

– Алина, а ты не думала, что для меня этот дом – не просто стены? Что здесь похоронены мои родители, что здесь вырос Дима, что здесь каждая половица помнит моего мужа?

Она вздохнула, как с ребёнком.

– Светлана Ивановна, я понимаю сентиментальную ценность. Правда понимаю. У моей бабушки тоже была дача, старая, развалюха, но она её любила. Но когда бабушка умерла, мы её продали. И ничего, живём дальше. Память же не в стенах, она в сердце.

– Для кого как, – ответила я. – Для меня и в стенах тоже.

Мы замолчали. Каждая думала о своём. Я чувствовала, что этот разговор ни к чему не приведёт. Мы говорили на разных языках.

Вечером Дима предложил пожарить шашлык. Он сбегал в магазин, купил мяса, угли, мангал достали с предбанника. Я нарезала салат из своих помидоров и огурцов, достала соленья. Алина вышла во двор, села на лавочку, наблюдая, как Дима разжигает мангал. Я подошла к ней, протянула тарелку с зеленью.

– Поможешь? Порежь, если не трудно.

Она взяла нож, который я ей дала, и принялась резать укроп. Резала мелко, старательно, видно было, что не привыкла, но старается.

– У вас ножи тупые, – заметила она. – Хороший нож – половина успеха на кухне.

– Привыкла, – ответила я. – Зато свои.

Алина усмехнулась.

– Упрямая вы, Светлана Ивановна.

– Упрямая, – согласилась я. – Иначе бы не выжила.

Она дорезала зелень, сложила в миску.

– Слушайте, а расскажите про себя. Как вы тут одна? Не скучно?

Я удивилась такому интересу, но ответила.

– Работы много. Огород, хозяйство. Скучать некогда. Соседи хорошие, тётя Зина, выручаем друг друга. А вечером телевизор посмотрю, книжку почитаю. Нормально.

– А не хотите путешествовать? Мир посмотреть?

– Куда мне, Алина? Денег лишних нет, да и возраст уже не тот.

– Возраст – это цифры, – сказала она. – Моя бабушка в семьдесят лет в Турцию летала. Говорила, что надо брать от жизни всё.

Я покачала головой.

– Ваша бабушка, видно, другая была. А я тут приросла корнями.

Дима позвал нас к столу. Мы сидели во дворе, ели шашлык, пили чай. Даже разговаривали о чём-то нейтральном – о погоде, о дорогах, о ценах. Напряжение чуть отпустило. Я даже поймала себя на мысли, что Алина, когда не пытается командовать, может быть нормальной. Может, и правда получится?

Но ночью я снова услышала их разговор. Они не ссорились, говорили тихо, но я приоткрыла дверь и прислушалась.

– ...она не сдастся, Дим. Я же вижу. Она будет до последнего держаться за этот сарай.

– Алин, не называй так. Это её дом.

– Хорошо, за этот дом. Но что нам делать? Мы не можем ждать вечность.

– Подождём. Уговорим. Может, со временем согласится.

– А если нет? Если она заупрямится? Мы так и будем по съёмным квартирам мыкаться?

– Алин, не дави. Я сам разберусь.

– Ты разберёшься? Ты перед ней как маленький мальчик. Скажи честно, ты боишься её?

– Я не боюсь. Я её уважаю.

– Уважаешь больше, чем меня?

– Алин, ну что ты глупости говоришь? Ты – моя женщина. Мама – мама. Это разные вещи.

– Для тебя, может, и разные. А для неё я – враг. И ничего ты с этим не сделаешь.

Я закрыла дверь и отошла. На душе было гадко. Она права. Я действительно вижу в ней врага. И ничего не могу с этим поделать.

Наутро я проснулась с тяжёлой головой. Вышла на крыльцо, глотнула свежего воздуха. Дима уже был во дворе, крутился возле машины.

– Мам, я в райцентр съезжу, запчасть найду. Алина остаётся, вы тут без меня не ссорьтесь, ладно?

Я кивнула. Он уехал. Я вернулась в дом. Алина сидела в зале, смотрела в телефон.

– Чай будешь? – спросила я.

– Да, спасибо.

Я налила чай, поставила перед ней печенье. Она отодвинула его.

– Я такое не ем. Мучное, сахар. Фигуру берегу.

– А что ты ешь вообще? – не удержалась я. – Овощи сырые, йогурты без вкуса... Тощая вон как щепка.

– Это сейчас модно, – ответила она. – Здоровый образ жизни.

– Мода модой, а силы нужны. Вон, ветром качнёт – улетишь.

Она усмехнулась.

– Не улечу. Я сильная.

– Вижу, – сказала я. – Сильная. Только силу свою не в то русло направляешь.

Она подняла на меня глаза.

– А в какое надо?

– В семью. В мир. А ты войну ведёшь.

– Я не веду войну, Светлана Ивановна. Я хочу, чтобы у нас с Димой было будущее. А вы этому будущему мешаете.

– Я не мешаю. Я просто не хочу отдавать своё прошлое.

Мы снова замолчали. Каждая при своём.

Днём Алина вышла в огород. Я как раз полола грядки. Она подошла, остановилась рядом.

– Можно посмотреть?

– Смотри.

Она ходила между грядок, трогала листья, нюхала цветы.

– А это что?

– Помидоры. Черри, мелкие. Для салата хорошо.

– А это?

– Огурцы. Плети вон как разрослись.

– Красиво у вас, – неожиданно сказала она. – Аккуратно. Я думала, в деревне всё как-то... ну, запущенно.

– Это у кого как, – ответила я. – Кто ленится, у того запущенно. А я привыкла порядок держать.

Она сорвала помидорку, помыла из бутылки с водой, попробовала.

– Вкусно. Совсем не как в магазине.

– А то. Своё, с любовью.

Она сорвала ещё несколько, положила в карман.

– Можно я салат сделаю? Из своих?

– Конечно. Только помой хорошо.

Вечером она сама нарезала салат, заправила оливковым маслом (своим, привезённым) и подала к ужину. Дима был счастлив.

– Девчонки мои, молодцы! Мир, дружба, жвачка.

– Какая жвачка? – не поняла я.

– Это поговорка такая, мам. Мир, говорю, у нас.

Мы с Алиной переглянулись. Мира не было. Было временное перемирие.

Ночью я снова не спала. Ворочалась, думала. А утром поняла, что больше так не могу. Это напряжение, эти разговоры с намёками, эти взгляды исподлобья. Надо что-то решать.

Я оделась и пошла к тёте Зине. Она встретила меня на пороге, будто ждала.

– О, Лена, проходи. Что стряслось?

Я вошла, села на табуретку и выдохнула.

– Зина, сил моих нет. Живут они у меня, а я как на иголках. Она командует, он молчит. Я уже и сама не рада, что приехали.

Тётя Зина вздохнула, налила чаю.

– А ты их выгони. Чего мучиться?

– Не могу. Сын же. Он родной. Если выгоню, потеряю навсегда.

– А так не теряешь? Он же под её каблуком ходит. Ты для него уже не авторитет.

Я молчала. Она была права.

– Слушай, Лена, – сказала тётя Зина. – А ты сходи к батюшке. Вон, отец Николай у нас мудрый. Поговори с ним. Может, совет даст.

Я подумала. В церковь я ходила редко, только на большие праздники. Но может, и правда, стоит поговорить?

– А примет?

– Примет. Он всех принимает.

Я допила чай и пошла к церкви. Она была на окраине, маленькая, деревянная, но ухоженная. Отец Николай как раз вышел из ворот, увидел меня, остановился.

– Светлана? Здравствуй. Что случилось?

Я удивилась, что он меня помнит.

– Батюшка, поговорить надо.

– Проходи, – он открыл калитку. – В храме поговорим.

Мы зашли в пустую церковь, сели на лавочку у стены. Пахло ладаном и воском. Я рассказала всё. Про Диму, про Алину, про дом, про скандалы. Отец Николай слушал молча, кивал.

– Тяжёлый случай, – сказал он, когда я закончила. – Но не безнадёжный.

– Что делать, батюшка?

– Молись, Светлана. Молись за сына, за неё, за себя. И не держи зла в сердце. Зло разрушает, только любовь созидает.

– Я не могу её полюбить. Она чужая.

– А ты попробуй. Не как невестку, а как человека. Увидь в ней человека. У неё тоже душа есть, тоже болит, тоже хочет любви.

Я задумалась. Я никогда не думала о ней как о человеке. Только как о враге.

– А с домом что делать? Они продать хотят.

– А ты не продавай. Это твоё, Богом данное. Но и сына не отталкивай. Он должен знать, что у него есть дом, куда он всегда может вернуться.

Я вышла из церкви с лёгкой душой. Батюшка прав. Надо попробовать по-другому.

Дома было тихо. Алина сидела в зале с ноутбуком, что-то печатала. Дима ещё не вернулся. Я подошла к ней.

– Алина, можно с тобой поговорить?

Она подняла глаза, удивлённая моим мягким тоном.

– Да, конечно.

Я села напротив.

– Я была неправа. Вчера, позавчера... Всё это время. Я видела в тебе врага. А ты не враг. Ты просто другая. Давай попробуем начать заново?

Алина смотрела на меня с недоверием.

– Вы серьёзно?

– Серьёзно. Я устала воевать. И Дима устал. Давай жить мирно, пока вы тут.

Она молчала долго, потом кивнула.

– Хорошо, Светлана Ивановна. Давайте попробуем.

Мы сидели и смотрели друг на друга. Впервые без ненависти. Просто две женщины, которые любят одного мужчину. И, наверное, это был шанс.

Но вечером всё изменилось. Вернулся Дима, весёлый, возбуждённый.

– Мам, Алина, я такие новости узнал! Серёга сказал, что тут неподалёку участки продают под застройку. Дешёво. Если мы свой дом продадим и тот купим, можно дом построить, побольше, современный. И всем места хватит.

Я похолодела.

– Дима, я же сказала – дом продавать не буду.

– Мам, ну ты послушай! Это же выгодно. Участок большой, дом построим с нуля, по современным технологиям. Ты в новом доме жить будешь, со всеми удобствами. А этот старый снесём.

Алина оживилась.

– Дим, покажи, где участок?

Они уткнулись в телефон, обсуждая, рассматривая карту. А я сидела и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Они уже всё решили. Без меня.

– Подождите, – сказала я. – А меня вы спросили? Я вообще-то здесь сижу.

Дима поднял глаза.

– Мам, ну мы же для тебя стараемся. Тебе же лучше будет.

– Мне лучше будет, если вы оставите меня в покое и перестанете решать за меня.

Алина закатила глаза.

– Опять двадцать пять. Только же договорились мирно жить.

– Мирно не значит, что я согласна на то, чего не хочу.

Дима встал между нами.

– Стоп. Прекратили обе. Мам, давай завтра съездим, посмотрим участок. Просто посмотрим. А потом уже решать будем. Вместе.

Я хотела отказаться, но увидела его глаза. В них была надежда. И я сдалась.

– Хорошо. Посмотрим.

Ночью я опять не спала. Смотрела в потолок и думала: что же делать? Если они не отступятся, мне придётся выбирать – или сын, или дом. А я не могу выбрать. И то, и другое – часть меня.

За стеной было тихо. Но я знала, что они не спят. Тоже думают. Тоже планируют.

Утром мы поехали смотреть участок. Он был километрах в пяти от посёлка, прямо у леса. Красивое место, ничего не скажешь. Берёзы, поле, речка рядом.

– Ну как, мам? – спросил Дима. – Красиво же?

Я огляделась. Да, красиво. Но это не мой дом. Не мои стены. Не моя память.

– Красиво, – ответила я честно.

– Значит, подумаем? – Алина смотрела на меня выжидающе.

– Подумаем, – сказала я, сама не веря своим словам.

Мы поехали обратно. В машине все молчали. Каждый думал о своём. А я смотрела в окно на родные места и чувствовала, как что-то во мне ломается. Наверное, это и есть компромисс. Когда никто не выигрывает, но все делают вид, что довольны.

Вечером, когда они ушли гулять, я достала старый альбом с фотографиями. Листала страницы, смотрела на Кольку, на маленького Диму, на своих родителей. Вот мы на фоне этого дома, молодые, счастливые. Вот Димка делает первые шаги на этом полу. Вот Колька чинит крышу. Всё здесь. Вся жизнь.

Я закрыла альбом и заплакала. Впервые за долгое время. Не от обиды, не от злости. От бессилия. Потому что поняла: я не смогу им противостоять вечно. Они моложе, они настойчивее, они вместе. А я одна.

Но где-то в глубине души заскреблась мысль: а может, батюшка прав? Может, не в доме счастье? Может, если они будут рядом, это важнее? Но как объяснить сердцу, что стены можно заменить на новые, а память останется?

Я не знала ответа. И это было самое страшное.

Проснулась я от странного звука. Будто кто-то скребётся под окном. Спросонья не поняла, показалось или нет. Прислушалась – тишина. Но что-то меня кольнуло, какая-то тревога, от которой сердце забилось быстрее.

Я встала, накинула халат и вышла на крыльцо. Утро только занималось, солнце ещё не взошло, но уже светало. Воздух был свежий, пахло росой и травой. Я обошла дом вокруг, заглянула в огород – всё было тихо. Наверное, показалось.

Но когда я вернулась на крыльцо, я заметила это. На перилах висело моё льняное полотенце. То самое, которым Алина вытирала ботинки. Оно было грязное, в земле, и кто-то повесил его на самое видное место. Как будто специально, чтобы я увидела.

У меня внутри всё оборвалось. Я сняла полотенце, посмотрела на него. Оно было безнадёжно испорчено. Отстирать такое невозможно. Я скомкала его и зашла в дом.

На кухне уже сидела Алина. Пилила свой кофе без кофеина и смотрела в телефон. Увидела меня, подняла глаза.

– Доброе утро, Светлана Ивановна. Рано вы сегодня.

Я подошла к ней и положила полотенце на стол.

– Это ты сделала?

Она посмотрела на полотенце, потом на меня. Лицо её осталось спокойным, даже слишком.

– Я не понимаю, о чём вы.

– Не понимаешь? Полотенце, которым ты вчера ботинки вытирала, сегодня висело на крыльце. Грязное. Ты его туда повесила?

Алина отставила чашку и посмотрела на меня с лёгкой насмешкой.

– Светлана Ивановна, вы меня с ума считаете? Зачем мне это делать? Может, ветром принесло? Или вы сами забыли, куда положили?

– Ветром? – голос у меня задрожал. – Ты в своём уме? Я положила его стирать в таз, в сенях. А оно на крыльце висит. И ты говоришь – ветром?

Алина вздохнула, как с ребёнком.

– Послушайте, я не знаю, что вы там себе придумали. Может, вам показалось? Вы же вчера расстроенная были, поздно легли. Всякое бывает.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Она ещё и издевается.

– Ты хочешь сказать, что я сама его туда повесила и забыла?

– Я ничего не хочу сказать. Я просто не понимаю, почему вы опять на меня кричите.

Из комнаты вышел Дима, заспанный, встревоженный.

– Что опять случилось?

Я повернулась к нему.

– Спроси у своей невесты. Моё полотенце, которым она вчера ботинки вытирала, сегодня утром висело на крыльце. Грязное. Она говорит, что не знает, как оно там оказалось.

Дима посмотрел на Алину. Та сидела с невозмутимым видом.

– Алин, ты чего? Зачем?

– Дим, я ничего не делала. Она, наверное, сама забыла. Или ей показалось. Ты же знаешь, она в последнее время нервная.

Я открыла рот от такого нахальства.

– Я нервная? Да ты... ты специально это сделала! Чтобы меня позлить!

– Светлана Ивановна, успокойтесь, – Алина встала и подошла к Диме, встала рядом с ним. – Я понимаю, вам тяжело. Мы вторгаемся в ваше пространство. Но не надо на меня наговаривать.

Я смотрела на них. Они стояли рядом, она прижималась к нему, а он смотрел на меня с укором. Будто я – агрессор, будто я нападаю на беззащитную девушку.

– Уходите, – сказала я тихо. – Собирайте вещи и уходите.

Дима побледнел.

– Мам, ты что? Из-за полотенца?

– Не из-за полотенца. Из-за всего. Я не могу больше. Она меня с ума сводит. Каждый день – то одно, то другое. Я уже сама не своя. Или она уедет, или я с ума сойду.

– Мам, успокойся. Давай поговорим.

– Нечего говорить. Я всё сказала.

Я развернулась и ушла в свою комнату. Села на кровать и затряслась. Руки дрожали, сердце колотилось. Я понимала, что, возможно, перегнула. Что, может быть, они и правда не виноваты. Но внутри было столько обиды, что я не могла остановиться.

Через полчаса в дверь постучал Дима.

– Мам, можно?

Я молчала. Он вошёл сам. Сел рядом, обнял меня.

– Мам, прости её. Она не со зла. Просто она не привыкла к такому. У них в семье по-другому. Там если вещь испортилась, её выбрасывают и покупают новую. Она не понимает, почему ты так убиваешься из-за полотенца.

– Потому что это не просто полотенце, – ответила я сквозь слёзы. – Это моя жизнь. Каждая вещь здесь – это кусочек моей жизни. А она это не уважает.

– Я понимаю. Но она другая. Дай ей время.

– Сколько времени, Дима? Я уже старая. У меня нет времени ждать, пока она научится уважать чужое.

Дима вздохнул.

– Мам, мы послезавтра уезжаем. Потерпи два дня. Пожалуйста, ради меня.

Я посмотрела на него. Мой мальчик. Такой взрослый и такой потерянный.

– Хорошо, сынок. Ради тебя потерплю.

Он поцеловал меня в лоб и ушёл. А я осталась сидеть и думать. Два дня. Всего два дня. Неужели я не выдержу?

День прошёл в напряжённой тишине. Алина ходила по дому, не глядя в мою сторону. Дима пытался быть миротворцем, то заходил ко мне, то к ней. К вечеру я вышла в огород – надо было полить грядки. Алина тоже вышла, села на лавочку, смотрела в телефон.

Я поливала, стараясь не обращать на неё внимания. Но краем глаза видела, что она то и дело поднимает голову и смотрит на меня. Что-то в её взгляде было странное. Не враждебное, нет. Скорее изучающее. Как будто она решала какую-то задачу.

Вечером, когда я уже собиралась ложиться, она постучала в мою дверь.

– Светлана Ивановна, можно?

Я удивилась, но открыла. Она стояла на пороге с двумя чашками чая.

– Я подумала, может, поговорим? Как женщины? Без скандала.

Я колебалась. Но потом кивнула. Она прошла, села на стул, поставила чашки на тумбочку.

– Я знаю, вы меня не любите, – начала она. – И я понимаю почему. Я в вашем доме, я веду себя не так, как вы привыкли. Но я правда не хочу войны.

– А чего ты хочешь? – спросила я, принимая чашку.

– Я хочу, чтобы у нас с Димой была семья. Чтобы был дом, чтобы были дети. Чтобы мы не считали каждую копейку. Я хочу, чтобы он был счастлив.

– И ты думаешь, что для счастья нужно продать мой дом?

Она помолчала, отпила глоток.

– Я думаю, что для счастья нужно, чтобы мы были вместе. Чтобы вы были рядом, чтобы помогали с внуками, чтобы мы поддерживали друг друга. А дом... дом – это просто стены. Новые стены можно построить. А старые – они всё равно когда-нибудь рухнут.

Я смотрела на неё. Она говорила искренне, я это чувствовала. Но внутри всё равно было несогласно.

– Для меня это не просто стены, Алина. Ты пойми. Здесь каждая вещь – память. Вот этот комод – его мой дед делал. Вот эта кровать – на ней мой муж умер. Вот фотографии – здесь вся моя жизнь. Я не могу это просто взять и выбросить.

– Я не предлагаю выбросить, – мягко сказала она. – Мы можем перевезти вещи. Фотографии, комод, всё, что дорого. В новом доме будет место и для этого.

Я покачала головой.

– Не то. В новом доме это будет просто мебель. А здесь – здесь каждая вещь на своём месте. Здесь душа.

Мы замолчали. Каждая думала о своём.

– А знаете, – вдруг сказала Алина. – Моя бабушка тоже так говорила. Когда мы её дачу продавали, она рыдала. Говорила, что без этого дома умрёт. А мы продали. И она не умерла. Она сначала болела, а потом привыкла. Даже подруг новых завела. А через год сказала, что это было правильное решение.

– Твоя бабушка – это твоя бабушка. А я – это я.

– Да, – согласилась она. – Вы – это вы. Я просто хочу, чтобы вы поняли: перемены – это не всегда плохо.

Она допила чай, встала.

– Спасибо за разговор, Светлана Ивановна. Спокойной ночи.

И ушла. А я осталась сидеть, глядя на дверь. Странная она. То стерва, то человек. Не поймёшь.

Утром я проснулась с мыслью, что надо что-то решать. Два дня – это два дня. А потом они уедут, и всё вернётся на круги своя. Или не вернётся? Что-то подсказывало мне, что после их отъезда жизнь уже не будет прежней.

Я вышла на крыльцо. День обещал быть жарким. Дима уже возился с машиной – менял колесо. Алина сидела рядом на лавочке, читала книгу. Бумажную, между прочим. Я удивилась – думала, они только в телефонах читают.

– Доброе утро, – сказала я, подходя к ним.

– Доброе, мам, – Дима вылез из-под машины, улыбнулся. – Как спалось?

– Нормально. Алина, завтракать будешь?

Она подняла глаза от книги.

– Да, спасибо. Я помогу.

Мы пошли на кухню. Она мыла овощи для салата, я резала хлеб. Работали молча, но это молчание было не враждебным, а скорее усталым.

– Светлана Ивановна, – вдруг сказала она. – А вы в городе давно были?

– Давно. Месяца два назад ездила, в больницу.

– А в Москве?

– Никогда. Не довелось.

– Хотели бы?

Я задумалась. Честно говоря, никогда не хотела. Боялась этого шума, этой суеты.

– Не знаю. Наверное, нет. Страшно там.

– Зря, – она улыбнулась. – Москва красивая. Особенно центр. Там такие старые улочки, такие дома... Вы бы оценили. Тоже ведь память, история.

Я посмотрела на неё. Она говорила без насмешки, искренне.

– Может, когда-нибудь, – ответила я, чтобы не обидеть.

После завтрака я пошла в огород. Надо было собирать огурцы – они уже перерастали. Алина вышла следом.

– Можно я помогу? Научите?

Я удивилась, но кивнула.

– Смотри. Огурцы надо срезать ножницами, чтобы плети не травмировать. Вот такие, чуть переросшие, в салат, а мелкие – на засолку.

Она старательно срезала, складывала в ведро. Работала аккуратно, хотя видно было, что не привыкла. Пальцы у неё были тонкие, с длинными ногтями, покрытыми лаком. Я смотрела, как она возится, и думала: а ведь могло бы быть по-другому. Если бы она приехала не как враг, а как помощница. Если бы с самого начала было вот так – мирно, по-людски.

– Трудно, наверное, одной, – сказала она, разгибая спину. – Столько работы.

– Привыкла. Я сильная.

– Это видно. Я бы так не смогла.

– А ты и не должна. У каждого своё.

Мы собрали огурцы, отнесли в дом. Я села на лавочку отдохнуть. Алина присела рядом.

– Светлана Ивановна, можно я вам один вопрос задам? Только вы не обижайтесь.

– Задавай.

– Вы совсем одна. Не страшно? Не хочется, чтобы кто-то рядом был?

Я вздохнула.

– Страшно, Алина. Особенно по ночам, когда мысли лезут. Но привыкла. И потом, у меня соседи есть, тётя Зина. Она всегда поможет.

– А внуков не хочется?

У меня сердце ёкнуло.

– А что, есть новости?

Она смутилась.

– Нет пока. Но мы планируем. Дима хочет.

– А ты?

– Я тоже хочу. Но не в съёмной же квартире ребёнка растить. Поэтому и нужен свой угол.

Я промолчала. Она снова завела шарманку про дом. Но в этот раз я не рассердилась. Потому что поняла: она не со зла. Она просто по-другому видит жизнь. И для неё дом – это не память, а будущее.

Вечером пришла тётя Зина. Увидела нас с Алиной на кухне, мирно режущих салат, и удивилась.

– О, Лена, а у вас перемирие?

– Учимся жить мирно, – ответила я.

Тётя Зина покачала головой.

– Чудеса. Ну, я зашла на минутку, соль попросить. Своя кончилась.

Я дала ей соль, она ушла, но перед этим шепнула мне:

– Ты смотри, не расслабляйся. Лиса она, городская.

Я отмахнулась, но на душе стало тревожно. А вдруг права Зина? Вдруг это всё игра? Но Алина вела себя искренне. Или я уже ничего не понимаю?

Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась, думала. А под утро мне приснился странный сон. Будто я вхожу в новый дом – большой, светлый, красивый. Всё новое, чистое, пахнет деревом и краской. А рядом стоят Дима, Алина и маленький ребёнок – их ребёнок. И все улыбаются. А я смотрю на них и чувствую... покой. Будто так и надо.

Проснулась я с тяжёлой головой. Сон был такой яркий, что я ещё долго не могла прийти в себя. Встала, умылась холодной водой и вышла на кухню.

Там уже были Дима и Алина. Они сидели за столом, пили чай и о чём-то шептались. Увидели меня, замолчали.

– Чего шепчетесь? – спросила я, наливая себе чай.

– Мам, мы тут поговорили, – начал Дима осторожно. – И решили, что не будем больше давить. Хочешь жить в этом доме – живи. Мы придумаем, как без его продажи.

Я замерла с чашкой в руках.

– Это правда?

Алина кивнула.

– Правда. Мы не хотим, чтобы вы нас ненавидели. Мы хотим, чтобы у нас была семья. А семья – это не только стены.

Я смотрела на них и не верила. Неужели? Неужели они отступили?

– Но как же квартира? Вы же говорили...

– Придумаем, – перебил Дима. – Ипотеку возьмём. Тяжело будет, но справимся. Главное, чтобы ты была спокойна.

У меня на глазах выступили слёзы. Я не ожидала. Я думала, они будут до конца гнуть свою линию.

– Спасибо, – сказала я тихо. – Спасибо вам.

Мы сидели за столом, пили чай, и впервые за всё время не было этого напряжения. Было тепло и спокойно. Как в семье.

Алина достала из шкафчика печенье, которое привезла, и протянула мне.

– Попробуйте, Светлана Ивановна. Овсяное, без сахара, но вкусное.

Я взяла, попробовала. И правда, вкусное.

– А знаете, – сказала я. – Я, наверное, погорячилась насчёт дома. Может, и правда, надо думать о будущем, а не только о прошлом.

Они переглянулись.

– Мам, ты это серьёзно? – осторожно спросил Дима.

– Я не знаю, – честно ответила я. – Но готова хотя бы подумать. Не обещаю, но подумать могу.

Алина улыбнулась. Впервые за всё время улыбнулась мне искренне, без насмешки.

– Это уже победа.

Остаток дня прошёл на удивление мирно. Мы вместе готовили обед, вместе ели, вместе мыли посуду. Алина рассказывала про свою работу, про Москву, про то, как они с Димой познакомились. Я слушала и удивлялась: оказывается, она может быть интересной, когда не пытается командовать.

Вечером они ушли гулять, а я сидела на крыльце и думала. Может, тётя Зина и не права насчёт лисы? Может, она просто другой человек, но не враг?

А потом я вспомнила полотенце. То, что висело на крыльце. Я так и не узнала, кто это сделал. И уже не хотела узнавать. Потому что иногда лучше не знать правду. Иногда лучше просто жить дальше.

Ночью я опять слышала их разговор. Но теперь они говорили не обо мне, не о доме. Они говорили о будущем, о детях, о планах. И я слушала и... радовалась. Потому что в их голосах была любовь. А любовь – это то, ради чего стоит жить.

Перед сном я подошла к фотографии Кольки.

– Ну что, старый, – прошептала я. – Как думаешь, права я? Или зря сдаюсь?

Колька молчал. Смотрел на меня с фотографии своими добрыми глазами.

– Ладно, – вздохнула я. – Будь что будет.

И легла спать. Впервые за много дней – спокойно.

Утро началось с того, что Алина сама вызвалась сходить в магазин. Я даже удивилась – она за все дни ни разу не выходила за пределы участка одна, только с Димой.

– Светлана Ивановна, вам что купить? – спросила она, стоя в дверях с маленькой сумочкой через плечо. – Я быстренько сбегаю, пока Дима спит.

Я перечислила: хлеб, молоко, масло. Она кивнула и ушла. А я осталась на кухне, пила чай и думала о том, как странно всё меняется. Ещё неделю назад я ненавидела эту девушку, а сегодня мы мирно завтракаем и она ходит для меня в магазин.

Дима проснулся ближе к одиннадцати. Вышел заспанный, потянулся, огляделся.

– А где Алина?

– В магазин ушла. Сказала, что хочет прогуляться.

Дима удивился.

– Одна? Она вообще-то городская, у вас тут дороги незнакомые...

– Не маленькая, – ответила я. – Найдёт дорогу.

Но на душе у меня почему-то стало тревожно. Я выглянула в окно – на улице было пусто. Магазин наш не близко, минут двадцать пешком туда и обратно. Прошло уже около часа.

– Схожу встречу, – сказал Дима и быстро оделся.

Я осталась одна. Сидела на кухне, прислушивалась к каждому шороху. А когда они вернулись, поняла – что-то случилось.

Алина была бледная, губы сжаты в тонкую линию. Дима шёл сзади, насупленный. Она молча прошла в свою комнату и закрыла дверь. Дима остался в коридоре.

– Что случилось? – спросила я шёпотом.

Он отвёл меня в сторону.

– Тётя Зина её встретила. У магазина. И такое ей наговорила... Я не знаю, что теперь делать.

У меня сердце упало.

– Что наговорила?

– Что она аферистка, что приехала дом отжать, что ты ей всё рассказала про нас и про дом. Алина в слезах, говорит, что больше ноги её тут не будет.

Я похолодела. Тётя Зина. Моя лучшая подруга. Зачем она это сделала?

– Я поговорю с Зиной, – сказала я, вставая.

– Мам, не надо. Только хуже будет.

– Надо, сынок. Это я виновата. Я ей всё рассказывала, когда мне плохо было. А она... она не поняла.

Я быстро оделась и пошла к тёте Зине. Шла быстро, почти бежала. Сердце колотилось где-то в горле.

Зина была дома. Открыла дверь, увидела меня и сразу поняла.

– Зачем ты это сделала? – спросила я, даже не поздоровавшись.

– А что я сделала? – она сделала удивлённое лицо. – Правду сказала. Эта вертихвостка тебя окрутила, а ты и рада. Я же вижу, ты под её дудку пляшешь.

– Никто меня не окрутил, Зина. Мы просто жить мирно пытаемся.

– Мирно? – она усмехнулась. – Лена, ты что, забыла, как она твои вещи выбрасывала? Как над тобой смеялась? А теперь она добрая? Не верь ты ей.

– Это моё дело, кому верить. Ты не имела права лезть.

Зина обиженно поджала губы.

– Я тебе добра желала. Ты моя подруга, я за тебя переживаю.

– Переживай, но не вмешивайся. Поняла?

Она молчала. Я развернулась и ушла.

Дома меня ждал скандал. Точнее, его предчувствие. Алина вышла из комнаты, глаза красные, но держалась ровно.

– Светлана Ивановна, мы уезжаем сегодня. Дима уже вызвал такси.

– Алина, послушай...

– Нет, это вы послушайте. Я пыталась. Честно пыталась. Но ваша подруга права – я здесь чужая. И всегда буду чужой. Я не хочу больше ни с кем воевать. Мы уедем, и вы будете жить спокойно.

– Это не я ей говорила. Я никогда...

– Какая разница? – перебила она. – Важно, что так думают люди. И вы тоже так думали. Может, и сейчас думаете. Просто устали воевать.

Дима стоял рядом, смотрел то на меня, то на неё. В глазах была боль.

– Мам, мы правда уедем. Так будет лучше.

Я смотрела на них и понимала: если они сейчас уедут, я потеряю сына. Может, не физически, но в душе – навсегда.

– Не уезжайте сегодня, – сказала я. – Дайте мне один день. Я всё улажу.

Алина покачала головой.

– Зачем? Чтобы завтра опять кто-то сказал мне что-то?

– Я поговорю с Зиной. Она извинится. Я обещаю.

Дима удивлённо посмотрел на меня.

– Мам, ты серьёзно?

– Серьёзно. Только не уезжайте.

Алина колебалась. Потом посмотрела на Диму, тот кивнул.

– Хорошо, – сказала она тихо. – До завтра.

Я снова пошла к тёте Зине. В этот раз я не собиралась просить. Я собиралась требовать.

Она открыла дверь и сразу поняла – я не отступлюсь.

– Зина, ты пойдёшь и извинишься перед Алиной.

– С чего бы это?

– С того, что ты наговорила ей гадостей, которых не знаешь. Ты не знаешь её, не знаешь, что у нас сейчас. Ты влезла туда, где тебя не просили.

– Я за тебя...

– Не надо за меня! – перебила я. – Если ты моя подруга, ты сделаешь, как я прошу. Если нет – значит, нет.

Зина долго молчала. Потом вздохнула.

– Ладно. Пойду. Но только ради тебя.

Мы пошли вместе. В доме было тихо. Алина сидела в зале с книгой, делала вид, что читает. Дима курил на крыльце.

– Алина, – сказала я. – К тебе пришли.

Зина вошла, мялась у порога.

– Ты это... извини, – пробурчала она, глядя в пол. – Переборщила я. Не знаю я тебя, а наговорила. Не права была.

Алина подняла глаза. В них было удивление и что-то ещё, похожее на благодарность.

– Спасибо, – сказала она тихо. – Я понимаю, вы хотели как лучше для Светланы Ивановны. Я не обижаюсь.

Зина кивнула, постояла ещё немного и ушла. А я осталась стоять между ними.

– Ну вот, – сказала я. – Всё уладилось.

– Не всё, – ответила Алина. – Но это уже что-то.

Вечером мы опять сидели на кухне втроём. Пили чай, ели пирожки. Разговаривали о пустяках. Но чувствовалось – лёд тронулся.

Алина вдруг сказала:

– Светлана Ивановна, а можно я завтра с вами в огород пойду? Помогу чем смогу.

Я улыбнулась.

– Конечно, можно. Научу тебя огурцы солить.

Дима смотрел на нас и улыбался. Впервые за всё время у него был спокойный, счастливый взгляд.

Поздно вечером, когда они ушли в свою комнату, я вышла на крыльцо. Смотрела на звёзды и думала. Как всё странно устроено. Ещё неделю назад я готова была их выгнать. А сегодня я рада, что они здесь. И даже Зинина глупость не разрушила этот хрупкий мир.

Наверное, батюшка прав. Надо видеть в людях хорошее. Даже в тех, кто сначала кажется врагом.

Утром мы действительно пошли в огород. Я показывала Алине, какие огурцы брать для засолки, какие оставлять на семена. Она слушала внимательно, даже записывала что-то в телефон.

– У вас тут целая наука, – удивлялась она. – Я думала, всё просто: сорвал и съел.

– Всё просто, когда знаешь как, – ответила я. – А не знаешь – можно весь урожай испортить.

Она кивнула, задумалась.

– Это как в отношениях, да? – вдруг сказала она. – Тоже наука. И если не знаешь как, можно всё испортить.

Я посмотрела на неё. Она говорила серьёзно, без обычной своей насмешки.

– Наверное, ты права, – ответила я. – Но науке этой никто не учит. Самим приходится.

– Трудно самой, – вздохнула она. – Я вот тоже не умею. С вами, например. Всё время не то говорю, не так делаю.

– Это потому что мы разные, – сказала я. – Но это не значит, что одна права, а другая нет. Просто разные.

Мы собрали огурцы, отнесли в дом. Алина сама вызвалась их мыть, и я не стала отказывать.

Днём пришла тётя Зина. Принесла пирог – свой фирменный, с яблоками. Протянула Алине.

– Вот, попробуй. Может, задобрю тебя.

Алина взяла, улыбнулась.

– Спасибо. Давайте чай пить вместе?

Мы сидели втроём – я, Зина и Алина. Дима уехал в райцентр за запчастями. И впервые за всё время мы разговаривали не о войне, а о жизни. Зина рассказывала про свою молодость, Алина – про Москву. Я слушала и удивлялась: какие же они разные, но в обеих есть что-то своё, интересное.

– А знаете, – сказала вдруг Зина. – Я ведь тоже невесткой была. Свекровь меня тоже не любила. Тоже всё не так делала. А сейчас жалею, что ссорились. Столько лет потеряно.

Алина посмотрела на меня.

– Я не хочу терять годы, – сказала она тихо. – Я хочу, чтобы у нас была семья. Настоящая.

Я протянула руку и накрыла её ладонь своей.

– Будет, – сказала я. – Обязательно будет.

Вечером, когда стемнело, я вышла на крыльцо. Ко мне вышел Дима, сел рядом.

– Мам, спасибо тебе.

– За что, сынок?

– За то, что стараешься. Я знаю, как тебе трудно с ней. Но ты стараешься. Ради меня.

Я обняла его.

– Ты мой сын. Я для тебя всё сделаю. Даже с фифами городскими научусь договариваться.

Он рассмеялся.

– Мам, она не фифа. Она просто другая.

– Знаю, сынок. Уже поняла.

Мы сидели на крыльце, смотрели на звёзды и молчали. И это молчание было тёплым, как никогда раньше.

Ночью я опять не спала. Но теперь – от хорошего. Думала о том, что, может быть, всё наладится. Что, может быть, этот дом ещё увидит внуков. Что, может быть, не зря я всю жизнь держалась за эти стены – они выдержат и новую жизнь.

Перед рассветом я задремала. И приснился мне Колька. Сидел на лавочке у дома, улыбался.

– Ну что, – говорит. – Сдалась?

– Не сдалась, – отвечаю. – Договорилась.

– Молодец, – говорит. – Горжусь тобой.

И растаял.

Проснулась я с улыбкой. Впервые за долгое время.

Прошло полгода. Полгода с того дня, как они уехали. Я часто вспоминала то утро, когда мы втроём стояли у калитки, обнимались на прощание, и я махала им вслед, пока белая машина не скрылась за поворотом.

Первое время было тихо и пусто. Слишком тихо. Я ходила по дому, прислушивалась к скрипу половиц, и мне не хватало их голосов, их шагов, даже их ссор за стеной. Но постепенно жизнь вошла в привычную колею: огород, заготовки, тётя Зина, телевизор по вечерам.

Дима звонил часто. Каждые два-три дня. Рассказывал о работе, о планах, о том, что они сняли квартиру побольше, что Алина нашла новую работу. Алина тоже иногда брала трубку. Спрашивала, как дела, не болею ли я, не нужна ли помощь. Говорила коротко, но без прежней холодности.

Я тоже менялась. Стала замечать, что жду этих звонков. Что мне интересно, как у них. Что я даже скучаю по Алине. По её резкой манере говорить, по её городским причудам, по тому, как она морщила нос, глядя на мой ковёр.

Ковёр висел на стене. Я смотрела на него каждый день и думала: а ведь она права. Он старый, выцветший, с вытертыми кисточками. Но убрать рука не поднималась.

В ноябре выпал снег. Рано, неожиданно. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно, когда зазвонил телефон. Дима. Я улыбнулась и взяла трубку.

– Мам, привет! – голос у него был какой-то странный, возбуждённый.

– Привет, сынок. Что случилось?

– Мам, мы приедем. На Новый год. На две недели. Алина очень хочет.

Я обрадовалась. Даже не ожидала, что так обрадуюсь.

– Конечно, приезжайте! Я соскучилась. Комнату приготовлю, пирогов напеку.

– Мам, – он замялся. – Ты это... ты только не удивляйся. У нас новости.

– Какие новости?

– Алина беременна. Мы будем родителями.

У меня сердце остановилось, а потом забилось часто-часто.

– Господи, сынок! Правда? Когда?

– Четвёртый месяц. Она специально ждала, чтобы убедиться, что всё хорошо. Мы хотели тебе сказать при встрече, но я не утерпел.

Я заплакала. Прямо в трубку, не стесняясь.

– Мам, ты чего? Ты рада?

– Рада, сынок. Очень рада. Приезжайте скорее.

Я положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Внук. Или внучка. Моя кровь. Как же я ждала этого всю жизнь.

Они приехали двадцать восьмого декабря. Я вышла на крыльцо за час до приезда, стояла, кутаясь в шубу, и вглядывалась в дорогу. Когда белая машина показалась на повороте, у меня подкосились ноги.

Дима вышел первым. Бросился ко мне, обнял. Потом открыл дверцу, и из машины выбралась Алина. В пуховике, в шапке с помпоном, разрумянившаяся. И заметно округлившаяся.

Я подошла к ней. Мы смотрели друг на друга. Потом она улыбнулась, и я протянула руки.

– Иди сюда, дочка.

Она шагнула в мои объятия. И мы стояли так, посреди снега, и плакали обе. Дима стоял рядом и улыбался.

Вечером мы сидели на кухне. Я накрыла стол – всё, как она любит: овощи, зелень, лёгкий суп. Алина ела с аппетитом, хвалила.

– Светлана Ивановна, у вас всегда так вкусно. Я по вашему супу скучала.

– Ешь, ешь. Тебе теперь за двоих надо.

Она засмеялась.

– Врач говорит, что надо в меру. Но я иногда позволяю себе лишнее.

Дима смотрел на неё с обожанием. А я смотрела на них и думала: какое же это счастье.

Перед сном Алина попросила показать детские фотографии Димы. Мы достали альбомы, листали, смеялись. Алина трогала пожелтевшие снимки, спрашивала, где кто, что за история.

– А это я, – показывала я. – С Димой на руках. Ему месяц всего.

– Какой маленький, – умилялась она. – И вы молодая.

– Молодая, – вздохнула я. – Пятьдесят пять стукнуло, а всё туда же.

– Светлана Ивановна, вы замечательная. Я вам так благодарна.

Я удивилась.

– За что?

– За то, что приняли меня. За то, что не отвернулись. За то, что есть у кого учиться быть мамой.

У меня снова навернулись слёзы.

– Глупая ты. Это я у тебя учусь. Быть современной, быть гибкой. Мы друг у друга учимся.

Мы обнялись. И я поняла, что это – настоящее. То, что не купишь за деньги и не построишь на пустом месте.

Новый год встречали вместе. Накрыли стол, нарядили ёлку – маленькую, живую, которую Дима привёз из леса. Алина украсила её своими игрушками – смешными, блестящими, не такими, как мои старые стеклянные шишки. Но вместе смотрелось красиво.

Под бой курантов мы загадали желания. Я загадала, чтобы внук родился здоровым, чтобы они были счастливы и чтобы этот дом всегда был полон детским смехом.

А после полуночи Алина отвела меня в сторону.

– Светлана Ивановна, я хочу вам кое-что сказать. Мы с Димой решили.

– Что решили?

– Мы не будем продавать дом. Ни сейчас, ни потом. Это ваш дом, и он останется вашим. А мы... мы будем приезжать. Часто. И если вы согласитесь, мы бы хотели, чтобы ребёнок знал это место. Чтобы у него была бабушка в деревне, настоящая, с огородом и пирожками.

Я смотрела на неё и не верила.

– А как же квартира? Вы же хотели...

– Мы возьмём ипотеку. Димка нашёл хорошую работу, у меня тоже есть доход. Потянем. А это место... оно слишком дорого, чтобы его терять.

Я обняла её. Крепко, как родную.

– Спасибо, дочка. Спасибо тебе.

Остаток праздников пролетел как один день. Мы гуляли по снегу, лепили снеговика, пили чай с вареньем. Алина помогала мне по дому – уже без брезгливости, с интересом. Я учила её солить капусту, она учила меня пользоваться смартфоном.

А перед отъездом случилось то, чего я никак не ожидала.

Мы сидели в зале. Алина смотрела на ковёр. Долго, задумчиво. Потом сказала:

– А знаете, он красивый. Этот ковёр. В нём есть что-то... настоящее. Не то что эти фабричные картинки, которые сейчас продают.

Я опешила.

– Ты серьёзно?

– Серьёзно. Я тогда была дурой. Не понимала, что для вас важно. А сейчас смотрю и вижу – это история. Это ваша жизнь. И его не надо снимать.

Я подошла к ковру, погладила рукой.

– Это мы с Колькой вместе покупали. Тридцать лет назад. Он сказал: "Пусть будет красиво". И вот – висит до сих пор.

– Пусть висит, – кивнула Алина. – И внук пусть на него смотрит. Чтобы знал свои корни.

Мы уехали в марте. Провожали их с тётей Зиной – она пришла мириться окончательно, принесла варенья для Алины. Стояли у калитки, махали, пока машина не скрылась.

А через месяц позвонил Дима и сказал, что Алина в роддоме. Я собралась за час и поехала. На перекладных, через райцентр, через Москву – туда, где они жили.

Внука я увидела на третий день. Маленький, сморщенный, с Димкиными глазами. Алина лежала бледная, но счастливая.

– Светлана Ивановна, – прошептала она. – Подержите.

Я взяла на руки этот тёплый комочек и заплакала. В который раз за этот год. Но теперь – от счастья.

– Коленька, – сказала я. – В честь деда.

Алина и Дима переглянулись.

– Мы так и хотели, – сказал Дима. – Если ты не против.

Я прижала внука к груди.

– Не против. Конечно, не против.

Теперь я часто езжу в Москву. Помогаю с Коленькой, учу Алину материнству, учусь у неё городской жизни. Мы стали ближе, чем я могла представить. Она звонит мне по любому поводу: как запеленать, какую кашу сварить, почему он плачет. И я рада, что нужна.

Дом мой стоит. Ковёр висит. Но теперь он не просто память о прошлом. Он – свидетель того, что жизнь продолжается. Что стены могут хранить не только старое, но и новое.

Прошлым летом они приезжали всей семьёй. Коле уже полтора года, бегает по двору, трогает мои цветы, таскает огурцы с грядки. Алина ходит за ним, смеётся, фотографирует.

Мы сидели на крыльце вечером. Дима жарил шашлык, Коля возился в песочнице, Алина пила чай с мятой.

– Светлана Ивановна, – сказала она вдруг. – А вы не хотите к нам переехать? Совсем? Мы квартиру побольше присмотрели, с тремя комнатами. Вам бы отдельную сделали.

Я покачала головой.

– Нет, дочка. Спасибо. Я здесь хочу. Здесь моя земля, мои стены. Я без них не смогу.

Она понимающе кивнула.

– Я знала, что вы так скажете. Тогда мы будем приезжать. Часто.

– Приезжайте. Я всегда жду.

Я смотрела на них – на сына, на невестку, на внука. И думала о том, какой долгий путь мы прошли. От ненависти до любви. От войны до мира. От "фифы" до "дочки".

А ковёр висел на стене. И в его узорах мне чудились новые линии – линии нашей общей жизни, которая только начинается.

Вечером, когда все уснули, я вышла на крыльцо. Смотрела на звёзды, слушала тишину. Где-то рядом ухнула сова, зашуршал ёжик в кустах.

– Слышишь, Коля? – прошептала я. – У нас теперь внук. И семья. Настоящая.

Ветер качнул ветку яблони, и мне показалось, что это ответ.

Я улыбнулась и пошла в дом. Завтра будет новый день. Новые заботы, новые радости. И новая жизнь, которая теперь навсегда связана с этим старым домом, с этим старым ковром и с этими стенами, которые видели так много.

Главное, что в них теперь есть любовь.

А всё остальное – приложится.